Hidden

      С того дня Чонгук появлялся в пещере чуть ли не каждый день. Он выжидал, пока весь дворец заснет, и под покровом ночи пробирался за городские ворота, чтобы увидеть Юнги.       Удивительно, как за эти годы его ни разу не поймали, ведь царевич, помимо того, что уволок туда половину библиотеки и практически все свои вещи, так еще и еду постоянно из кухни таскает. Отец слишком занят налаживанием мира с соседним государством. Омега даже думает, что его брата отдадут замуж за кого-нибудь из сыновей того высокого альфы, что приезжал к ним с визитом на прошлой неделе, но, к его удивлению, никто не приходит свататься и даже гонцов не шлют, отчего Хосок виновато вжимает голову за столом каждый раз, как отец со вздохом повторяет: «Ничего, сынок, ты ведь не виноват, что родился бетой». Вот и сегодня все повторяется: брат сидит понурый, отец задумчивый, а Чонгук то и дело смотрит на часы на стене, в уме отсчитывая, сколько времени осталось до того момента, как он снова сможет сбежать. — Ты ведь не спрутом уродился, Хосока, — голос отца возвращает парня в реальность, пока брат все так же медленно ковыряется в своем пюре из глубоководной актинии. — Выше нос. — А что плохого в том, чтобы родиться спрутом? — Чонгук выпаливает не задумываясь, слишком пламенно для одного из атлантов. — Что за вопрос такой, Чонгука? — пару секунд в комнате повисает звенящая тишина, после чего удивлённый голос отца долетает до него. — Ты и сам знаешь ответ на него. — Нет, не знаю, — царь все списывает на подростковый возраст и даже как-то по-доброму улыбается сыну, в отличие от старшего брата, который с подозрением косится в его сторону. — Они — варвары и убийцы, захватчики, что пытались поработить твой народ, жестокие и кровожадные твари, убившие твою мать. Этих причин тебе достаточно? — голос у отца становится ниже и громче, и парень понимает, что лучше прекратить спорить, но глупая жажда справедливости заставляет перечить еще сильнее, распаляя отца. А еще ему становится невыносимо обидно за Юнги, и он просто не может промолчать. — Знаешь, отец, — царевич задумчиво тянет, встречаясь с удивленным взглядом брата, прежде чем продолжить, — самое приятное в мифах о героях — это возможность их развенчать, — какая глупость говорить такое при прислуге, на общем ужине, двусмысленно намекая на несостоятельность царских доводов. Но гораздо легче разочаровать отца, чем сказать ему, что он разочаровал тебя. — Прочел сегодня в какой-то книге, — Чонгук улыбается и, сложив столовые приборы поперек тарелки, поднимается с места. — Прошу простить, я что-то неважно себя чувствую с самого утра.       Ему и правда нездоровилось сегодня, бросало то в жар, то в холод, пальцы на руках немели. И сейчас все становилось только хуже, ведь, едва омеге удается доплыть до своих покоев, его скрючивает поперек странной тянущей болью внизу живота, и парень буквально валится на пол, так и не добравшись до кровати.

***

      Юнги по-настоящему начинает беспокоиться ближе к трем часам ночи, даже выглядывает из пещеры пару раз, проверяя, не тащится ли омега по тропе от затонувшего корабля, снова волоча за собой целый мешок ненужного барахла из дворца. Но его нет. Нет ни во вторую, ни в третью ночь, и это впервые заставляет спрута каждый раз с беспокойством покидать пещеру, в поисках юного царевича. В последний раз он даже добрался до заброшенного рифа, перебудив всех обитателей. Длинные щупальца путались в глубоководной ламинарии, не давая продвинуться и на метр дальше, поэтому примерно на середине пути он просто психанул, вырывая с корнем гибкие тонкие стебли и уплывая обратно к себе в пещеру, чертыхаясь, пока водоросли тянулись за ним шлейфом, словно зеленые языки пламени, красочно передавая весь спектр чувств, бушующих сейчас в душе альфы. Чонгук появляется на пороге пещеры спустя три дня, растрепанный и взволнованный, долго мнется у входа, прежде чем войти, и только через несколько минут непрерывных уговоров самого себя наконец-то оказывается внутри, практически цепляя хвостом стенд из известняка, уставленный книгами, который принесло штормом прямо к порогу их с Юнги пещеры прошлым летом. Он часто говорит «их пещеры», ведь это место стало ему вторым домом: за все эти годы он каждую ночь проводил здесь, за исключением некоторых случаев отравления, лихорадки или того, что случилось с ним несколько дней назад. — Хён, — робкий, мягкий голос звучит в тишине пещеры, и, казалось бы, что Юнги должен вздрогнуть и испугаться, ведь сейчас повернут ко входу спиной, но вот только он все это время знал, что омега рядом. Яркий, насыщенный аромат голубого лотоса появился раньше, чем сам царевич, тяжелым грузом оседая в легких альфы. Чонгук и раньше пах лотосом, был окутан им в легкую дымку так, что едва можно было различить, пахнет он чем-то или нет. Теперь все изменилось: сладкий аромат с терпкими нотами и едва уловимым коричным послевкусием заполняет собой всю пещеру, смешиваясь с прохладным, ледяным запахом самого Юнги, вызывая у него смешанные чувства на этот счет. — Тебя долго не было, — альфа откладывает книгу по садоводству, прочитав лишь главу о разведении морских огурцов, так и не поняв, зачем он вообще об этом читал, и поворачивается к Чонгуку лицом. Тот все так же стоит смутившись, теребя в руках ремешок уже потрепанной за это время дорожной сумки, боясь поднять взгляд на спрута. — Да, я… я болел, хён, — Юнги ничего не отвечает, лишь многозначительно хмыкает, осматривая атланта с ног до головы. Чонгуку непривычно наблюдать у спрута такой взгляд. Почему-то омеге становится неловко: парень смущается, густо краснея, и принимается рассматривать пещеру, замечая некоторые перемены. — Неужели ты делал уборку, хён?! — удивление перевешивает всякие другие мысли, и слишком восторженный возглас звучит в тишине, наконец сбивая напряжение. Нет, на самом деле у них в пещере никогда не было так чтобы грязно, но если кто и делал уборку, так это был только Чонгук. А тут и кристаллы протерты, и на полках с книгами никакого песка. Неужели альфа сам удосужился прибраться? Чонгук не может в это поверить, пялясь на спрута своими огромными глазищами. — Ну, у меня было время, — теперь очередь Юнги отводить взгляд: ему сложно признаться, что беспокойство так сильно терзало его, что он не знал, куда себя деть все эти дни. Хорошо еще, этот любопытный ребенок не заметил, как он разложил все книги по алфавиту и по жанрам, а то совсем бы замучал вопросами. — Что там у тебя в сумке? — Через нежный аромат омеги пробивается что-то острое, и это в большей мере интересует спрута, ведь ничего так пахнущего он еще в его пещеру не приносил. Чонгук быстро суетится, широко улыбаясь, и достает из своей сумки коробку из известняка, ярко-белого цвета.       Юнги молчит, не разделяя восторга омеги, пока подросток не открывает крышку, за которой прячется настоящее золото. Его совсем немного — пара чайных ложек, но это поистине сокровище, даже альфа это понимает. — Наконец-то приезжали гонцы? — спрут уже знает ответ на свой вопрос, ведь Чонгук широко улыбается, совсем не понимая, что на самом деле все это значит. Подросток расслабляется, усаживаясь на песок посреди пещеры, и достает из сумки остальной завтрак, имеющий наверняка не такую ценность. — Привезли много подарков, наверняка моего хёна совсем скоро позовут замуж. Вот только брат отчего-то не рад совсем, ходит хмурый, — малыш пожимает плечами и улыбается, не замечая хмыканья альфы. Но ведь старший постоянно ворчит, так что в этом нет ничего особенного, — Юнги-хён, вот это попробуй... это я сам, — опять эти глазища смотрят выжидающе на спрута, наверняка надеясь на похвалу и в этот раз. Как и всегда перед своим днем рождения, мелкий притаскивает сендвичи из ламинарии с пряными рапанами, словно намекая альфе, какой завтра день. — Хм… ты редко готовишь такие сэндвичи. Что же это может значить? — альфа нарочно дразнит Чонгука, ведь тот и так весь как на иголках. Изумрудный хвост ходит ходуном, поднимая песок со дна, но омега так взволнован, что не видит, как палится перед хёном. — Что же, что же это может значить? Дай-ка подумать. Вот так задача... — День рождения! — мальчик нетерпеливо вскрикивает, отчего спрут немного дергается, начиная тихо посмеиваться. — Завтра мой день рождения, хён, — омега печально надувает губы, слыша, как за стенами пещеры носятся стаи диких медуз. Что ж, в этот раз не удастся остаться на ночь, ведь погода до омерзения хорошая. — Неужели уже год прошел? — конечно же спрут знает, что прошел год; знает, что завтра у малыша день рождения, и даже помнит, сколько тому исполнится лет, но все же не может этого показать, ведь тогда Чонгук подумает, что Юнги и правда есть до него дело. — Ну, раз так, то что бы ты хотел получит в подарок? — Подарок? — альфа пробует паштет из фукусов, примерно представляя, насколько они дорогие и редкие, а это значит, что подарки шлют совсем не Хосоку. Юный атлант даже задевает полку своим плавником, отчего та шатается, но, к счастью, остается на месте. — Да, — блондин лишь хмыкает, продолжая есть, ведь существует очень большая вероятность больше никогда не попробовать ничего из этого. — Но, хён, ты ведь никогда не дарил мне подарков, — Чонни не может поверить в то, что впервые получит подарок от альфы, ведь Юнги никогда не проявлял интереса к любым праздникам. — Ты ведь теперь стал взрослым. Почему бы нет? — маленький атлант опускает голову и густо краснеет, ведь так надеялся, что хён не заметит. Но как тут можно не заметить, если от него несет чертовым лотосом за сто километров? — Ну, тогда... — Чонгук совсем не знает, что ему попросить, задумчиво тянет фразу, осматриваясь вокруг. Юнги ведь не может просто пойти за покупками, а значит, подарок должен быть простым и понятным. Сперва омега хочет попросить одну из книг, ведь их тут целая куча. Но это будет, наверное, слишком глупо, и он решает поступить иначе. — Подари мне, хён, что-нибудь такое, что ты сам выберешь. То, что будет отражать мою суть, по-твоему мнению.

***

      — Ну что за идиотизм? — мальчик совсем не долго пробыл у него, ведь завтра не получится проспать завтрак, и потому Юнги с самого утра шатался по заброшенному рифу в поисках подарка младшему. Его задолбало ворчание местных обитателей, но что он мог поделать, если совершенно не понял, о чем таком болтал этот мальчишка. Все, что оставалось, так это передразнивать малого, тихо бубня себе под нос его пожелание/ — Пойди туда, не знаю куда… — спрут уже несколько часов слонялся по окрестностям черной тучей, прикидывая, как вообще нужно выбирать кому-то подарок. Все те книги, что прибивало к порогу его пещеры и что мелкий притащил из дворца, оказались абсолютно некомпетентны в этом вопросе.       Обшарив затонувший фрегат, он понял, что затея провальная, ведь там не нашлось ничего подходящего. Он хотел подарить мальчику что-нибудь красивое на прощание, ибо несомненно совсем скоро сваты приедут отнюдь не к его брату. Все те подарки, что слали во дворец, предназначались для омеги. Малыш просто не понимал таких нюансов пока в силу своего возраста. Альфа прочел слишком много книг об обычаях подводных народов, чтобы не заметить таких деталей. Старые почерневшие кубки, прогнившие деревянные рамы с обрывками картин — все это было ветошью и мусором, а все любопытное давно растащили, наверняка еще до рождения их обоих.       У спрута, конечно, был запасной план: нужно было отыскать на дне какую-нибудь устрицу, богатую жемчугом, и, хорошо бы, не обычным, а каким-то особенно редким, чтобы затмить эту дурацкую белужью икру, что отливала золотом и была на вкус, как миндаль.       Ближе к вечеру ситуация стала хуже. Теперь Юнги был зол и в панике: осталось так мало времени до прихода ребенка, а он так ничего и не нашел. Свирепствуя на окраине заброшенного рифа, он окончательно понял, что все испортит. Ламинарии не давали проплыть дальше, щупальца с силой расчищали себе путь через густую поросль. Но все было зря, ничего тут не было особенного, во всяком случае такого же особенного, как Чонгук. Громко чертыхнувшись, альфа остановился и уселся прямо посреди рифа, черным пятном закрывая песчаное дно. Что дальше делать, он не знал.       Возможно, стоило подумать, прежде чем переться черт знает куда, но теперь было уже поздно. Вода постепенно темнела, а значит, солнце клонилось к закату. Ему нужно было уходить, чтобы не пропустить приход мелкого. Чертыхнувшись еще раз, спрут со вздохом поднялся с места, вспоминая, что где-то в пещере завалялись белые ракушки: может быть, шкатулку какую из них сделать, кто его знает. — Вот черт, — возвращаясь обратно, он чуть было не наступил на ядовитого слизня, вовремя отскакивая в сторону. Мелкий паразит выползает из-под камня, совсем не страшась зверя покрупнее. Это оказывается морской кролик довольно странной, совсем не яркой окраски. Он белоснежный, с темными пятнами и отростками на голове, чем-то походит на земного кролика, даже жаль, что ядовит. — Слушай, отстань, а? — любопытное животное не спешит скрыться: вопреки здравому смыслу оно плывет все ближе к Юнги, проявляя странный интерес. — Хм... интересно, — совсем не замечая слизня, но определенно заметив спрута, слева выплывает ромбовый скат. Резко тормозит, пугается и, развернувшись, врезается в кролика, стараясь как можно скорее скрыться с места. Что любопытно, он совсем не обжигается о причудливую зверушку, и альфа решается провести эксперимент: наклоняется ниже и аккуратно касается самого кролика, который на удивление не жжет кожу. — Что ж, ты похож на него, — парень хмыкает вновь, ведь зверушка так и тащится к нему, потеряв окончательно страх, чем очень сильно напоминает одно чудище, уже несколько лет таскающееся к нему в пещеру по ночам. Раз этот кроль не ядовит, то, пожалуй, сгодится для подарка. Юнги решает, что так тому и быть, забирая слизня с собой.

***

      Чонгук весь день провел как на иголках, он все время отвлекался и смотрел на часы. Ему было абсолютно безразлично, что там привезли в подарок из соседнего королевства, и точно не интересовали гости, приехавшие оттуда же. Конечно, царь сирен был весьма добр, все время расспрашивал омегу о его успехах в разных занятиях. Да и сыновья у него были приятные. Хосоку, кажется, один особенно приглянулся. Но мальчик ждал окончания приема, ведь сегодня он впервые получит что-то в подарок от своего хёна, и это было действительно особенным событием. Время близилось к полуночи слишком стремительно, а Чонгук хотел хотя бы полчасика этого дня провести с Юнги, поэтому спешно сказался больным и покинул праздник, как только стрелка часов указала на одиннадцать.       Царевич знал, что это очень опасно, ведь в связи с приездом иностранной делегации охрану усилили, но не рискнуть просто не мог, вновь пробираясь через проулки к самому глухому месту в городе. Ему повезло: проскальзывая мимо патруля, атлант шустро перебрался за стену, то и дело страшась опоздать. За те годы, что он сбегал, темная и мрачная тропа к пещере стала знакомой и родной. Обитатели привыкли к маленькому царевичу, давно переселившись подальше от проторенной колеи, а на заброшенном фрегате было расставлено несколько солевых кристаллов, чтобы освещать путь по ночам. Малыш чуть не забыл прихватить рисовых пирожных собственного приготовления, — так сильно он был взволнован сегодня. — Хён! — в этот раз он совсем не медлил, вихрем влетая в их со спрутом маленькое убежище, заставая Юнги за весьма странным занятием. Тот лежал на песке прямо посреди пещеры и, громко матерясь, старался достать что-то из-под шкафа. — Ты уже здесь, — Юнги резко вскакивает, весь взъерошенный и явно перепуганный. Чонгук никогда не видел своего хёна таким, поэтому с любопытством осматривает сначала спрута, а потом и все остальное.       Удивительно, как что-то не столь значительное может изменить ход событий. Казалось, что еще неделю назад Чонгук был привычным надоедливым ребенком, что путал умножение с делением на уроках математики. А сейчас перед Юнги стоит юноша, который начинает взрослеть, и спрут впервые отмечает для себя, что мальчик красивый. Он все такой же угловатый и нескладный, но есть что-то в этой подростковой бледности и свежем румянце от долгого плавания, что не заметить просто невозможно. — Да, я пришел, — омега немного тушуется, ведь хён никогда так раньше не смотрел на него; он в принципе не смотрел; так, мельком кидал короткие взгляды, пока атлант что-то делал по дому, но чтобы откровенно разглядывать — никогда. Чонгуку почему-то неловко. Он теребит царские праздничные браслеты, поправляя сползающую сумку, и ощущает какую-то неизвестную эмоцию от такого внимания альфы. Ему вообще кажется, что Юнги как-то переменился: его бархатный запах стал ярче и свежее, будто попадаешь в северное течение и тебя несет дальше, к прохладным берегам торговых портов Финляндии. — Ну… — Юнги тоже ощущает себя странно, они ведь виделись с мелким вчера и ничего особенно не изменилось с той поры. Так почему же так неловко сейчас? — Я принес тебе вкусного, хён, — Чонгуку очень хочется получить свой подарок, но вот так прямо спросить он не решается: вдруг хён не нашел ничего или попросту забыл. Мальчик привычно усаживается на песок посреди пещеры, начиная раскладывать вкусности, что удалось стащить, и пирожные, что он сделал сам, как и в свой первый день рождения, проведенный рядом с Мином. — Сегодня я добавил немного… ой! — мальчик не сразу замечает, как из-под шкафа, где пять минут назад шнырял Юн, выплывает ядовитый слизень и ползет прямо к нему, чем вызывает громкий вскрик и обрушение ближайший книжной пирамидки, ведь атлант бросается к противоположной стене, опасливо поджимая хвост под себя. — Нет, нет, нет, не бойся, — спрут реагирует не сразу, но успевает поймать кролика, пока тот не исчез в клубах песка, поднявшегося со дна в следствии испуга Чона. — Он не ядовитый, смотри, — парень показывает, как касается малыша открытой кожей, и садит на ладонь, подплывая чуть ближе к ошалевшему атланту. — И это вроде как твой подарок на день рождения, — мальчик удивленно распахивает глаза, ведь никогда не видел таких зверей. Маленький пушистый обитатель коралловых рифов выглядит так здорово, что, как только пальчик омеги касается мягкого покрова, Чонгук тихо взвизгивает от радости, расплываясь в улыбке.       Он совсем не ожидал, что Юнги подарит ему что-то настолько необычное и восхитительное, что не может сдержать чувств, кидаясь к альфе на шею. Ушастый подарок тут же пугается, бросаясь в сторону выхода из пещеры, и спрут не успевает поймать его, ведь Чонгук висит у него на шее. — Хён, лови его! — омега охает, отскакивая, и просит скорее вернуть нового друга, ведь понимает, что спруты намного быстрее атлантов, а тем более таких спортсменов в кавычках, как он. — Попался, — напуганный кролик оказывается быстрее, чем думал парень: ему удается схватить его на приличном расстоянии от пещеры, как раз на поле, где медузы любят устраивать свои заплывы на скорость. Он улыбается, разворачиваясь ко входу, и совсем не замечает, как за ним наблюдают из зарослей глубоководной ламинарии, что отделяет его территорию от открытого моря.       Хосок еще давно заметил, что с его братом творится что-то неладное. Чонгук всегда был любознательным ребенком, который не слушал никого на свете, но в последние месяцы его чудаковатость усилилась. Мало того, что он постоянно пропадал на кухне, выпрашивая уроки готовки у поваров, так еще и неприлично много стал интересоваться историей и войной. И все было бы ничего, но разговор с отцом за завтраком в тот день никак не выходил у него из головы, и бета решил выяснить, что же такое творится с его младшим братом.       Как только царевич улизнул с приема, его брат тут же последовал за ним и ничуть не удивился, услышав, как окно в комнате принца скрипнуло и послышался шорох. Прихватив свой лук и на всякий случай надев кинжал на пояс, он тихо следовал за Чонгуком, с каждым разом все сильнее страшась того, куда тот плыл. Миновав стены замка и заброшенный риф, маленький принц двигался к затонувшему кораблю, всячески потеряв здравый смысл. Хо хотел было окликнуть этого глупца, как увидел свет от соляных кристаллов, а значит, мелкий был здесь не впервые. Его брат был спокоен, радостен и словно немного чем-то взволнован, заплывая в неизвестную ему пещеру, и Хосок решил немного подождать в зарослях, чтобы разведать обстановку.       Каково же было его удивление, когда из пещеры вопреки его ожиданиям выплыл спрут, самый настоящий, огромный, с кучей щупалец и именно такой, каким его рисовали на страницах детских сказок. Хосок был в ужасе, но знал, что если убьет последнего спрута в океане, ему достанется слава, что статус беты уже не будет иметь для остальных никакого значения. — О нет… — Чонгук задержался ненадолго и громко смеялся, когда увидел своего хёна, улыбающегося ему в ответ. Юнги опустил на песок кролика и жестом указал омеге попробовать его позвать, что тот и сделал, хохоча еще больше, когда пушистый малыш оказался в его ладонях. Он хотел было спросить у альфы, нельзя ли ему поиграть с малышом на рифе, как увидел своего брата, выплывающего из зарослей ламинарии с луком наготове. — Хён, нет! — мальчик подтолкнул зверушку в пещеру, и она с удовольствием юркнула в темноту, скрываясь от опасности и резкого звука, а после бросился вперед к ничего не понимающему Юнги, все ещё сидящему спиной к опасности. — Чонгук, отойди, — голос Хосока был строгим и низким, а когда спрут наконец повернулся, то смог разглядеть и лицо. Они были действительно похожи с братом: невозможно было не отметить одинаковый нос и острые скулы, яркие глаза, не говоря уже о золотых браслетах, указывающих, что перед Юном сейчас член королевской семьи. — Чонгук, правда, отойди, — альфа опешил, когда мальчик встал между ним и острием стрелы, явно направленной в сердце, но этот упрямец вырывался и не желал его слушать. — Пожалуйста, хён, он мой друг, — атлант смотрел на брата с нескрываемой надеждой, ведь тот всегда помогал ему, всегда спасал, был другом и учителем, а самое главное самым близким человеком в океане. — Друг?! — старший царевич презрительно повторяет за омегой, не сводя с него взгляда. Хосоку кажется, что его предали, что брат вонзил кинжал в сердце всей Атлантиде, и он совсем не понимает, почему. — Я думал, что ты попал в неприятности или, может быть, влюбился. Но ты связался со спрутом! И зовешь его своим другом?! Ты лишился остатков разума? — Юн вспыхивает румянцем на словах о влюбленности, а после резко горделиво выпрямляется, наверняка, собираясь выпалить пламенную речь, но Хо и не думает давать ему шанса. — Отойди, спрут должен умереть. — Почему?! — мальчик вспыхивает гневом, рассматривая брата. Он не помнит, когда вообще на него злился, а чтобы вот так, то точно никогда. — Почему он должен умереть?! Просто потому, что родился спрутом?! — Хосок и сам не знает, почему. Просто должен — и все. Так всегда говорил ему отец, а отец не может ошибаться. — Большинство умирало и за меньшее, — Хо стоит на своем, понимая, что направляющую руку уже начинает сводить, она немеет и пальцы дрожат, а значит Чонгук с каждой секундой все в большей опасности. — Это не твои слова! — мальчик яростно выкрикивает в сторону брата, понимая, что на таком расстоянии его могут спокойно убить, но все же отплывать не собирается. — Ты всегда заботился обо мне. В детстве во время шторма мне было страшно, и ты спал на полу возле моей кровати каждую ночь, потому что ты хороший, — Хосок все это помнит, но совсем не понимает, при чем здесь старые истории из детства и убийство сказочного чудища. — Он тоже хороший, самый добрый и искренний на всем дне морском, честный, благородный и справедливый. Он совсем не чудовище, ты ведь даже его не знаешь. Пожалуйста, хён… Он мой друг, я его люблю, — говоря все это, маленький царевич начинает плакать, вытирая слезы ладошками, и Юнги чувствует примерно то же самое, что и в тот день рождения, когда впервые попробовал его корявые, но очень вкусные пирожные. Ему совсем не хочется, чтобы ребенок плакал. Хосок чувствует почти то же самое, стоя на расстоянии, и уже было хочет опустить руку, как ему в спину врезается одна из отбившихся от стаи медуз. Бета охает и отпускает тетиву, смотря, как стрела несется прямо в его брата. — Нет! — Юнги всегда знал, что знакомство с ребенком не сулит ему ничего хорошего. Он предполагал, что его укрытие могут раскрыть, и тогда беды не миновать. Но чтобы умереть вот так — это уж совсем какое-то сказочное клише. И все же он с силой отталкивает мальчика в сторону, чувствуя, как острая стрела вонзается прямо в сердце. В этот момент он думает лишь о том, как нелепо умирать на поле медуз; лучше бы, конечно, в каком-то другом месте.       Самый страшный день в жизни Чонгука был тогда, когда мама погибла. Он был еще совсем мал, но все же помнил все: как ему сказали об этом, как плакал брат, как отец никого не подпускал к ее гробу, и день прощания никогда бы не смог забыть. Но сегодня, в ту самую минуту он вдруг почувствовал что-то такое, подобное дикому ужасу, когда, поднявшись с песка, обернулся, обнаружив Юнги лежащим на боку. — Нет, нет, нет, — мальчику почудилось, будто плавник отказался его слушаться, и он буквально подполз к спруту, разворачивая того к себе лицом. — Хён? — малыш не знал, что ему делать, ведь голубая кровь облаком окутывала рану в районе сердца, совершенно точно указывая на чужую смерть. — Чонгук, — Хосок хотел удостовериться в том, что с братом все в порядке, но сам себе боялся признаться, что сожалеет о смерти незнакомого спрута, ведь омега так горько плакал над ним, касаясь бледного лица и волос. — Не подходи к нему, — мальчик словно обезумел, громко шипел, защищая тело альфы руками, и все повторял о том, как ему необходимо, чтобы тот очнулся.       Хосок чувствовал что-то сродни вине, ведь спрут, не задумываясь, оттолкнул Чонгука, спасая тем самым ему жизнь. Все то, во что он верил, стало зыбким и чуточку нереальным, отличие от чужой скорби и отчаяния. Он ничего толком и не знал о спрутах, ведь считал их вымершей расой, и когда услышал чужой громкий вздох, в ужасе отшатнулся назад, не ожидая такого поворота событий. — Чертовы принцы, — Юнги поморщился, открывая глаза, ощущая, как на шею кинулось что-то тяжелое. Он смотрел на оперение стрелы, радуясь, что этот гений захватил охотничьи стрелы с ровным наконечником. Все тело ныло, в голове был туман, и он четко осознавал, что с одним из сердец пришлось попрощаться. — Хён, ты живой? — мальчик все никак не хотел отлипать, и альфе пришлось силой разжимать его руки, чтобы наконец вытащить посторонний предмет из своего тела. Наконечник поддался, и лишний раз травмировать кожу не пришлось, но все же перевязать стоило. — Конечно, живой. Чего ты рыдаешь тут белугой? — он наконец поднялся, поддерживаемый маленькими ручками омеги, и они медленно поплыли в сторону пещеры, оставляя ошалевшего Хосока одного.       Он стоял в растрепанных чувствах, совсем не представляя, что ему теперь делать, но все же был счастлив, что у спрутов три сердца, хотя и чувствовал себя глупо от того, что он об этом совсем забыл. Его брат уплыл с незнакомцем, и царевич долго кружил вокруг входа, думая над тем, что сказать этим двоим. Он не знал, должен ли забрать брата, извиниться, накричать на него, но совершенно точно решил, что убивать незнакомого альфу не будет. До рассвета было еще далеко, время едва перевалило за полночь, когда бета наконец решился посетить логово чудовища.       Вопреки его ожиданиям внутри все выглядело иначе, чем он себе представлял. Пещера была довольно чистой и светлой, повсюду стояли стеллажи с книгами и разными мелочами, которые, к слову, были очень похожи на те, что находились раньше в королевской библиотеке. Хорошо бы, конечно, пожурить брата за такое, но он не знал, имел ли теперь на это право.       В глубине помещения он увидел странную картину: спрут лежал на собственных щупальцах, зацепившись ими за выступы в скалах, словно в гамаке, а брат спал, примостившись сверху. Рана незнакомца была перевязана, и малыш прислонился ухом как раз к грудной клетке, крепко жмурив глаза, словно даже во сне пытался удостовериться, что оставшиеся сердца спрута точно бьются. Сам же альфа спокойно читал какую-то книгу, будто бы не его полчаса назад подстрелили и пытались убить, что вызвало у Хосока новую порцию удивления. Но пришел он все же не за этим. — Отец учил меня, что извиняться нужно лично, — бета откашливается, но все говорит тихо, ибо не хочет разбудить брата, явно отключившегося в слезах. — Мне твои извинения ни к чему, царевич, — незнакомец даже не смотрит на парня, продолжая перелистывать страницы, и Хосоку сложно прочитать хоть какую-то эмоцию на чужом лице. — А вот ему они завтра понадобятся, — спрут откладывает книгу в сторону, наконец обращая свой взгляд на принца, и тот понимает, что альфа ничуть не злится на него. Хо хочется спросить, отчего так, ведь он же хотел убить его, но, замечая, как бережно его брата укутывают чужие щупальца, решает промолчать. — Спасибо, — он долго стоит, просто молча наблюдая за ними, после чего быстро кивает сам себе, направляясь в сторону выхода. У самого прохода бета останавливается и зачем-то благодарит альфу, прежде чем поспешно уйти.       Юнги думает, что этот день выдался слишком длинным и решает, что пора спать, гася все соляные кристаллы несколькими щупальцами. На удивление кролик не сбежал, а благополучно прятался в густой поросли мха и, как только все стало тихо, преспокойно выплыл из своего укрытия, пристраиваясь на плече альфы. В эту минуту вокруг стояла приятная тишина, и спрут решил не думать о глупости, которую успел сегодня сделать, о том, как им быть с братом Чонгука, и о том, приедут ли за ним завтра утром королевские стражники. Сейчас Юнги просто хотел отдохнуть, поэтому поплотнее укутал ребенка, стараясь не спугнуть кролика. — Спи, чудище. Пусть тебе приснится мир гораздо лучше нашего, — пробормотав в чужую макушку последнюю фразу, он наконец закрывает глаза, ничуть не страшась своего будущего.