Префект Том Реддл

День был исполнен воодушевлений и тревог. Сегодня я стал первым волшебником за последнее тысячелетие, который открыл Тайную комнату... Том отложил перо и откинулся на подушки. Его соседи уже давно спали — их сопение медленно плыло над спальной комнатой, беспокоя ночную тишину. За окном шумели подземные воды, а у главного витража в Гостиной пели русалки. Префект отчужденно наблюдал за тем, как пергамент сушит чернила, бережно сохраняя записанные им воспоминания. Вот так все просто: как на свитке, который Диппет ему показал. Буквы, впечатанные в вечность, они даже спустя десять веков останутся нетронутыми временем. Он вложил в них часть жизни, часть себя. Вот бы так заговорить и собственное тело. Собственную душу... Я по-прежнему много думаю о бессмертии. Не могу дождаться, когда смогу наконец создать свой первый крестраж. Убийства Миртл Уоррен должно быть достаточно... Достаточно ли? Да, Миртл была убита по его приказу, но считается ли это за поступок, способный разорвать душу? Том сомневался. Смерть девчонки была не на его руках. Анейдра, Ужас Слизерина, великий василиск — вот кто свершил за него всю грязную работу, пока он сам стоял в стороне и ничего не делал. А ведь он и впрямь не делал ничего… Том безотчетно поднялся с кровати и со злостью захлопнул дневник. Он не приблизился к своей цели ни на шаг! Все сегодняшние события, все его труды разом перестали иметь значение. Он спас этот замок зря. Он закрыл Тайную комнату зря. Надо было дать Анейдре прикончить этих грязнокровок, как она того просила. Надо было пустить ее на волю и утопить коридоры Хогвартса в крови! А что он сделал? От этой мысли у него сводило все нутро. Испугавшись закрытия школы, он как трус, позволил своим страхам стать выше великого дела Слизерина. Поступок, недостойный его памяти и наследия. "Недостойный, как и я", — повторил он себе. Недостойный. Со злости пихнув табурет, Префект направился в сумрак Гостиной, чтобы побыть наедине. Освободив себе место за большим столом, Том откинулся в кресле и долго слушал, как за окном, под медовый гром воды, поют русалки. ...В морях мои вилы находят Седой перламутровый щит, Но я не брожу одинокой, Тоскуя и плача навзрыд. Затравлена, всеми гонима Клокочет рябая волна. Ведь мелкий не станет великим, Чтоб с честью добиться меня. Ведь мелкий не правит морями - Он движет свои корабли. Не смеет он править над нами С воздушной холодной выси. Седые щиты, зарастая Лишь панцирем дюже сильней Становятся, нас превращая В погибель его кораблей. Шум плавников внезапно послышался над самой его головой. Префект поднял глаза и увидел перед собой, прямо за узорчатым стеклом, озерную сирену, которая, очевидно, и пела ему сейчас. — Понравилось, красавчик? — Русалка обращалась к нему на наречии водного народа, поэтому лишь хитро улыбалась, не особо рассчитывая на ответ. Но Тому был известен ее язык. — Красавчик? — Он вернул сирене ехидную улыбку. — О! — Русалка чуть не поперхнулась, выплюнув из жабр потоки воды. — Так ты понимаешь меня? Это действительно была русалка… или сирена. Но точно не распространенная в этих водах селки. Для селки она была чересчур миловидна, кроме того, имела светлые, чуть тронутые рыжевой волосы, какими обладают лишь те сирены, которые обитают в теплых морях. Редкость встретить такую в Черном Озере. Том ухмыльнулся: — Что ж в этом удивительного? — Немногие разговаривают на нашем языке, — пожала плечами она. — Немногие… не под водой. — Значит я — счастливое исключение. — Да, действительно… Ты знаешь, о чем я пела? — Догадываюсь. — Перламутровые щиты носят наши воины, а когда их повергают в сражении, мы собираем эти панцири и слагаем из них надгробия, — объяснила русалка. — Души павших вечно живут в перламутре и, обрастая кораллами, превращаются в рифы, которые мстят за их смерти. — Как же их души попадают в перламутр? — вдруг поинтересовался Том. — Часть наших душ всегда находится в раковине, из которой мы появились на свет. После смерти мы лишь уходим туда, откуда пришли. Ноги будто сами подняли его со стула. Том напряг слух, стараясь не пропустить ни слова из шипящей речи русалки. Если он все правильно понял, это может быть крайне редкий пример естественного, врожденного крестража. — Прошу, продолжай… — Да тут и продолжать нечего, — отмахнулась сирена. — Просто мы так рождены. Иль ты русалкой хочешь стать, красавчик? — Но выходит, у вас две души. Как вы разрываете ее на части? — Ох, это так немудрено. Спроси попроще, как ее собрать, — усмехнулась она, приглаживая волосы. — Любовь. — Любовь? — Красавчику такое чувство незнакомо? Странно. Раз так, то знай же: клинка на свете этого нет лучше и острей, что может душу поделить на двое. Два сердца бьются как одно - одно же от другого душу отнимает. Поэтому страшись любви, страшись любить - коль ты поделишься собою, тебе же душу могут... и не возвратить. Наутро Большой зал был одет в траурные флаги. Черный бархат свисал со стен и стропил, дополняя собой на редкость мрачное небо, сердитое на себя и весь мир. Чугунно-черные, густые облака кудрявились под самым сводом, заряжая по присутствующим настоящим ливнем. Косые капли безжалостно барабанили по крыше, бежали по стеклам чертога, превращая стрельчатые окна в один большой нескончаемый поток воды. Можно было подумать, что по Миртл горевала сама Природа. Факультеты, собранные в ряды, вытягивались по залу точеными колоннами, каждую из которых с двух сторон замыкали Префекты. Процессию Слизерина замыкала Вальбурга Блэк. Том, возглавляя шеренгу, держал на вытянутых руках приспущенный изумрудный штандарт. Взгляды всех собравшихся были обращены к профессору Диппету: — Сегодня все мы осиротели, — заговорил он, пробежав по рядам испытующим взглядом. — Хогвартс скорбит о потере Миртл Элизабет Уоррен, но пуще всего скорбим мы, как если бы эта потеря касалась каждого из нас. Сегодня, я уверен, не найдется того, кто назвал бы эту трагедию не своей личной. И раз так, мы можем спросить себя: “Кто убил Миртл Элизабет Уоррен?”, “Кто допустил, чтобы Миртл Элизабет Уоррен умерла?”. Некоторые деканы уже предупредили меня, что такой вопрос не следует поднимать здесь, под сводами этой залы, — Директор адресовал мимолетный поклон Квадроруму. — Я же считаю, что вы заслуживаете право знать на него ответ. Не ответив на него, я боюсь, мы навсегда оскорбим память покойной мисс Уоррен... — Лицо Диппета посуровело и зал пронзила натянутая тишина. — Итак, знайте, что мисс Уоррен не была убита ни чьим-то злым заговором, ни темной магией, ни заклинанием. Слухи об открытии Тайной комнаты, множащиеся со вчерашнего дня, разговоры об отравлении или даже самоубийстве мисс Уоррен также ложны. Истинно лишь то, что горе затмило нам глаза, разучив видеть. Кто убил Миртл Элизабет Уоррен? Отвечая на этот вопрос, мы дали страхам говорить за нас. Кто убил Миртл Элизабет Уоррен? Увы, я должен признаться, что правда окажется для вас быть может горче самой страшной лжи… Префект в напряжении наблюдал за губами Диппета, словно стараясь уловить в них что-то. Первые шаги надвигающейся бури... — А правда в том, что Миртл Элизабет Уоррен была убита Акромантулом - чудовищным существом, гнездо которого обнаружили вчера в кладовых замка. Правда в том, что это существо скрывал, опасаясь огласки, один из студентов, третьекурсник, которого вы все хорошо знаете. Воспитанник Гриффиндора… Рубеус Хагрид. По рядам пошел взволнованный шепот. Гроза выдастся жестокой, подумал Том. Теперь уж ясно. Со стороны Гриффиндора уже слышались возмущенные окрики. Кто-то даже посмел нарушить траур и покинул строй: — Этого не может быть! Это ложь! — Встаньте в строй, мистер Колтрейн! — шикнул на весь зал Уизли - рыжеволосый парень с широкими скулами. — У вас совесть есть?! — ТИШИНА, — объявил Диппет, взмахнув перед собой раскрытой ладонью. В мгновение ока все говорящие умолкли и схватились за глотки, обнаружив, что ни один звук больше не покидает их раскрытых ртов. Колтрейн, правда, еще продолжал по инерции шевелить губами, но смотреть на это было скорее больно, чем смешно. Он проиграл. Внушение подействовало. Смутьяны вернулись в строй. — Как я сказал, Рубеус Хагрид втайне прижил в кладовых Акромантула. Но он не просто держал это чудовище в Хогвартсе, подвергая жизни прочих студентов невероятному риску. Хагрид, как мне стало известно от него самого, еще и выпускал монстра на волю. До сей поры этот зверь незамеченным бродил по замку и лишь чудом его прогулки не оборачивались жертвами среди студентов. Пока разумеется, не настало то злополучное утро вчерашнего дня... Том чуть не раскрыл рот от восхищения. Как виртуозно! Диппет не просто изобличает Хагрида — он дает всем остальным прийти к этой мысли. Причем ненавязчиво, как бы между делом… Великолепно обыграно. Том едва сдерживал улыбку, которая так и просилась на лицо. Даже он сам не смог бы представить эту историю более убедительно. Вскоре, от жестоких подробностей у многих подкосились колени. Оказалось, что Миртл Уоррен даже не была укушена: у бедняжки разорвало сердце, стоило ей лишь увидеть этого огромного паука, забравшегося в туалетную кабинку. Префект Когтеврана, до того с мужеством выслушивающий рассказ, попросил у всех прощения, и, передав штандарт сменщику, покинул Большой зал в слезах. Страх разлился в воздухе, точно яд, и когда шеренги воспитанников вконец оцепенели от ужаса, Армандо Диппет, словно только того и ждал, воздел ладони к залу: — … однако, я должен вас успокоить и сообщить, что худшего удалось избежать. Студент, в скромности своей пожелавший остаться неизвестным, хотел, чтобы я не упоминал его имени, но не сказать о нем я не могу, ибо именно ему мы обязаны этой спокойной ночью и тем, что увидели рассвет сегодня днем. Этот воспитанник Хогвартса оказал неоценимые услуги школе и убил Акромантула, выведя на чистую воду его хозяина. Именно он, рискуя жизнью, спустился вчера ночью в кладовые и арестовал Рубеуса Хагрида, избавив нас и от его чудовища. Имя этого человека всем вам знакомо и я исполнен гордости сообщить ему, что за проявленный героизм, находчивость и смелость он удостаивается высшей награды Хогвартса - медали “за особые заслуги перед школой”. Том. Марволо. Реддл. Шаг вперед. Ноги его как бы машинально двинулись к Диппету. При свете факелов на задней стене длинная, зубчатая тень директорской кафедры падала до самых дверей. Дальний конец зала тонул в темноте, и Префекту казалось, что вокруг него тоже смыкается тьма. — Сэр? — Ум, прозорливость и амбиции — вы в полной степени проявили все те качества, которыми так гордился Салазар Слизерин, выполняя свой долг перед школой. Хогвартс и я чрезвычайно вам обязаны. Двести пятьдесят очков Слизерину! У него перехватило дыхание. Ни один студент не получал так много очков с самого основания школы. Директор Диппет вышел из-за кафедры и лично поклонился ему. Вслед за ним, Тому поклонился весь Большой зал. В абсолютном молчании проходила эта сцена, и ни один студент не посмел проронить ни слова. После церемонии, однако, молчание было нарушено. Слова хлынули как вода из пробитой плотины. Слизеринцы окружили своего героя, закачали на руках, прочие же лишь пытались пробиться к нему как можно ближе: — Так ты убил Акромантула, Том? — Реддл! Поздравляю! — Почему нам не сказал, Реддл? — Реддл — Погибель Акромантула! Кто-то взъерошил ему волосы и приобнял со спины: — Ну привет, “погибель Акромантула”, — послышался знакомый голос Кетти Коутс, шипящий над ухом. — Так вот чем ты ночью занимался? Извращенец. Не смею осуждать твои вкусы, но понимать ли это так, что ты предпочел общество гигантского паука-людоеда встрече со мной? "Я и сейчас бы предпочел оказаться в лапах паука-людоеда, нежели быть рядом с тобой", — хотел ответить Префект. — Вы не надели траур, мисс Коутс, — заметил он ей. Кетти была облачена в летную мантию для квиддича и ее нарукавники больно давили горло. — Вы меня задушить пытаетесь? — Конечно задушить, засранец, — улыбаясь, шептала она. — Оставлять девушку ждать одну, под Луной, да еще когда весь замок дрожит в страхе перед хрен-пойми-чем это очень не по-рыцарски, мистер Реддл. — Чем же я могу исправить свою оплошность? — Взгляд Тома был абсолютно невозмутим, хотя тиски Кетти жали его, точно кольца питона. — Раз уж мы заговорили об этом… — Кетти мигом отпустила его горло и встряхнула руками, привлекая всеобщее внимание. — Слушайте все! Герой Слизерина хочет навестить нашу сборную, чтобы вместе почтить память Миртл Уоррен и отметить победу над Акромантулом Хогвартским! Вслед ей, клич подхватили и другие члены сборной факультета, пришедшие в числе последних на траурное поминовение. Префект пригладил свою взъерошенную челку и нехотя кивнул. Кетти расставила капкан здраво: перечить воле своих однокурсников он не мог. Поток слизеринцев с ликованьем вынес Реддла из залы на свежий воздух. Горечь и восторг питали этот день. Дождь хлестал черными полотнищами много часов подряд, дорогу до поля развезло, но это уже никого не волновало. Траур погоды прошел, и на смену ему выглянуло солнце. Холодное, не по-летнему… неживое, но все же солнце. Летное поле встретило его промозглым дождем, слякотью и разведенной грязью. Кетти Коутс шла впереди, показывая дорогу к обнаженным остовам башен, которые точно пальцы великана тянулись к свинцовому небу. — Прости, Реддл, что опоздали на панихиду, — без всякой вины в голосе бросила Коутс, чавкая ботфортами по взмокшему дерну. — Тренировка, сам понимаешь. — Под дождем? — В любую погоду! — Она встряхнула своими золотистыми волосами, и изрядная доля воды брызнула на лицо Префекта. — Надо готовиться к финальному матчу. Взбучка Гриффиндора не за горами! — После недавних событий, не думаю, что матч позволят провести, — заметил Том, вытирая влагу рукавом мантии. — В свете траура… — Ой, брось, Реддл. Не думаю, что эта когтевранка хотела бы, чтобы после ее смерти мы все грустно легли на травку и лили по ней слезы. — Мисс Уоррен может и нет, а вот директор Диппет… — Н-да, Реддл, а ты действительно зануда, — она выжала последнюю влагу из волос и отряхнулась, проходя под деревянным навесом на поле. — Знаешь, сколько правил квиддича было нарушено во время Первого Кубка мира? — Семьсот. — Семьсот одно, — поправила Кетти. — Последнее заключалось в том, что матч не разрешили проводить, так как создатель снитча, Боумен Райт, отказался предоставить свой драгоценный золотой шарик для игры. — И как же они играли без снитча? — Ну… когда они узнали об этом, команда Трансильвании просто взяла и затолкала этот шарик ему в… — Избавь меня от подробностей. Когда они вошли в круг, сборная уже стояла перед ними в полном составе и при метлах. Гордость Слизерина, это были самые отчаянные ребята на факультете: Брайтон Флинт, Кевин Роулсон, близнецы Кайрус и Кларисса Керроу, широкоплечий Кэн Яксли и конечно, Винки Кроккет, чей нос украшали изящные очки-велосипеды, а выражение лица - неснимаемая высокомерная улыбка. Улыбка эта, однако, быстро увяла, когда он заметил Префекта. — О, Реддл, — посерьезнел он. — Чем мы обязаны? — Как ты разговариваешь с “Погибелью Акромантула”?! — демонстративно надула щеки Кетти. — Перед тобой Герой Слизерина! Кстати, и наши двести пятьдесят баллов тоже. — Привет, Том, — запунцовела Кларисса Керроу. Улыбка у нее была и впрямь славная, только не змеиная, как уверял Аспид. — Привет. — Что ты солончаком стоишь, Кроккет? Ты капитан нашей команды или нет? — подзадорила Кетти, заминая возникшую паузу. — Давай, это не больно: пригласи нашего Префекта отметить это событие. — Мы… собирались смотреть фильм, Том, — виновато промямлил он, пытаясь нацепить на себя прежнее уверенное лицо. — Кетти принесла пленку, и мы подумали, что если ты присоединишься? — Фильм? — Движущиеся картинки, — пояснил Роулсон, зачесывая взмокшие волосы назад. — Маггловское изобретение, знаешь. Только картинки не зацикленные, а как бы… там целая история происходит, понимаешь? — И звук есть, — выпалила Керроу, заливаясь краской пуще прежнего. Непонятно: от тренировки, или от присутствия Тома. Будучи в приюте Вула, Том иногда ходил с группой в кино. Но то было беззвучное, немое кино. Грязно-желтая, потертая сепия и бегающие кадры под пианино. Впрочем, то было давно, он лет десять не ходил в маггловские кинотеатры. Магглы… от одного упоминания о них все его нутро съежилось, а в животе точно повернули нож. — Благодарю, Кроккет, но я как-нибудь переживу еще одно маггловское изобретение. — Нет-нет, Реддл, — осадила его Кетти. — Это не простое кино… В общем, ты сам все увидишь. — Сомневаюсь, — Префект собирался было повернуть назад, но вытянутая рука загородила ему путь. — Знаешь, что в мире магглов идет война? — интригующе проворковала девица. — Кто ж о ней не знает? — Добрая часть Визенгамота по видимому, — Кетти Коутс бесстыдно улыбнулась, встретившись с ним глазами. Зеленый лес против голубого моря. — Но, если серьезно, там есть один интересный маггл, который произвел на нас впечатление. Маггл произвел впечатление на слизеринца? Том хотел бы ослышаться, но выражение Кетти не оставляло сомнений: это была не шутка. — Кто же этот маггл? Грязно-желтая сепия уступила место черно-белой стали. Кадры немного дергались, картинка пробивалась редкими ворсинками пыли, но изображение было более четким, чем он помнил в детстве. Это была трибуна в огромном зале. Тысячи людей, по-видимому магглов. Нужной фокусировки не было, так как проектор теснился в раздевалке команды, но Кетти с завидной ловкостью смогла настроить резкость и начала крутить бобину. Картинка ожила. Том вспомнил свой первый поход в кинотеатр и неловкие, рубленые движения людей, которые двигались на плоском экране. Здесь же все было по-иному. Яркая вспышка мягко погасала, запечатлевая в полутени статую огромного орла, держащего в когтях венок из дубовых листьев... Послышалась незнакомая речь. Die Engländer behaupten, das deutsche Volk hat keine Lust mehr, sich der überhand nehmenden Kriegsarbeit — Что он говорит? — Англичане утверждают, что немецкий народ устал сражаться и больше не хочет продолжать эту войну, — не моргнув, перевела Кетти. Камера выхватила лицо маленького, горбатого маггла. Он стоял, завернутый в не по размеру огромный плащ и яростно жестикулировал, запечатлевая на лицах всех присутствующих неподдельный трепет. Наконец, он посмотрел куда-то в сторону и его голос порезал слух сталью: Ich frage euch: Wollt ihr den totalen Krieg? Wollt ihr ihn, wenn nötig, totaler und radikaler, als wir ihn uns heute überhaupt erst vorstellen können? — Что ж, тогда я спрашиваю вас: Хотите ли вы Тотальной войны? И если потребуется: Хотите ли вы еще более Тотальной войны, чем вообще можете себе вообразить? Зал точно вздрогнул. Как по команде, магглы вскочили со своих мест, вскидывая руки к небу, и зал огласился чудовищным воплем: HEIL! SIEG HEIL! SIEG HEIL! SIEG HEIL! — Вы дали мне ответ, — продолжила Кетти, переводя речь уже почти синхронно. — Вы — лучшая часть немецкого народа, и ваш ответ это, несомненно, ответ всего немецкого народа. Поэтому силой и надеждой, лозунгом нашего времени отныне и навеки, до скончания лет, до тех пор пока бьются сердца в нашей груди, станет: “Воспрянь народ, и пусть грянет буря!” “Воспрянь народ, и пусть грянет буря!” В уши ударила искаженная пленкой музыка, и они запели. На некоторых лицах были слезы. Калеки, инвалиды, с оторванными руками и ногами, на костылях, в колясках — они тоже пели. Кое-кто даже вставал. По экрану побежала рябь, картинка крутанулась и над стадионом, заменяя собою небо, пролетел флаг. Том тоже встал, когда его увидел. Черный загнутый крест в белом круге. Он будто бы летел над миром, и со всех концов этого мира разворачивались штандарты с его изображением. Железный орел держал его в венке из дубовых листьев, но теперь вместо венка в его когтях был уже весь мир. — Фюрер Адольф Гитлер ведет нас, а мы следуем за ним! — перевела Кетти. — Фюрер бессмертен, ибо его душа в каждом из нас, а в каждом из нас — Адольф Гитлер! Штандарты с загнутыми крестами упали до земли, кинжальный свет пронзил трибуны, и перед самым концом пленки, уходя в ночь и мрак, погасая в полутени, по стадиону, рокоча громом, пронесся последний клич: SIEG HEIL! SIEG HEIL! SIEG HEIL!