Префект Том Реддл

Accipite et bibite ex eo omes Священник прочистил горло и поднес чашу к губам, продолжая бормотать свои заклинания: Hic est enim calix sanguinis mei… Том опустил глаза к полу, давя в себе очередной зевок. Церковь Сент-Мэри нынче полнилась народом, и воспитанникам приюта Вуда пришлось потесниться у алтаря. Люди, люди и еще раз люди… Воскресенье. Как много для магглов было в этом слове. Набожная миссис Коул по обыкновению тянулась на носках к кресту и заглядывала святоше в рот, временами оборачиваясь, чтобы проверить, все ли сироты истово молятся. Выжившая из ума маггловская женщина. Ярая католичка. Святая корова. Поймав на себе ее взгляд, Префект послушно сомкнул веки, изображая скорбь: сегодня отправляют мессу по погибшим в ночной бомбежке. Сегодня на его лице должна быть скорбь. Одна и та же скорбь, поедающая Лондон вот уже целые сутки, облачившая весь Сити в траур. Грандиозный траур. Черными полотнищами, как на панихиде по Миртл Уоррен, были завешаны все улицы вплоть до Сент-Джеймса. Точно осенняя паутина, липкая и вездесущая, они тянулись по городу, как тянулась по городу сама Смерть. Вчера немцы налетели на Чипсайд и, если верить радио, повредили одну из башен Собора святого Павла. Огонь поднимался до самой колокольни, парк Картер-Лейн горел, словно приговоренный к сожжению колдун, выбрасывая перекошенные языки пламени на соседние дома и склады боеприпасов по Голдиман-стрит — слишком уязвимые для случайной искры, могущей сотрясти при желании целый район. Так, собственно, и произошло. За искрой последовало пламя. Пламя породило взрыв. Взрыв пошатнул улицу, и в мгновение ока точеные ряды зданий превратились для их жильцов в каменные гробницы. Целый район каменных гробниц. Песок и пепел, марширующий черной дорогой в Темзу. Ад объял этот город. Кровавые урожаи войны всходили здесь каждую ночь, чтобы под утро золоченый толстяк читал им проповеди: Qui pro vobis et effundetur. Et pro multis in remissionem peccatorum Том хорошо знал эту историю. Точнее “предание”, как магглы сами ее называли. Некий Иисус, собрал своих последователей на пир и велел им пить из его кубка и преломлять хлеб с его блюда. Вино же было его кровью, а опресноки — плотью. Он кормил своих последователей собой и наказывал таким же чином причащать остальных. Поедать свое тело, выпивать свою кровь. Corpus Christi — Sanguinis Christi В день же, когда его распяли, он не умер. Как будто и в самом деле преломив тело между своими последователями этот человек достиг такого могущества, что даже смерть обошла его дух, позволив вернуться в мир. Вернуться, обманув саму Природу... — И восстал Бог и расточились враги Его... И он призвал их. Своих последователей, соратников, всех — почитавших его мертвым. Взобрав столько силы, что переродился в новое тело, он созвал тех, что когда либо клялись быть его учениками... и наказал их за неверие. — И да бегут в страхе от лица Его невидящие. Бегут и погибнут нечестивые. Том едва заметно улыбнулся, представляя, как огромная империя, поднимавшая своими сандалиями всполохи пыли над Европой, рухнула к ногам длинноволосого маггла в драных обносках. Как еще тысячу лет коленопреклоненные глупцы возносили ему хвалу и убивали друг друга, вверяя себя милости восставшего из мертвых чудовища. — Corpus Christi! Голос священника вывел его из раздумий. Он открыл рот, принимая с пальцев богослужителя плоть Христову. Пресный хлеб расцвел на языке привычной медной горечью, и Том повторил заученный жест, осеняя себя знамением маггловского бога. Когда церемония наконец закончилась, миссис Коул подошла к нему, озабоченно переминая в руках четки. — Милость Господа безгранична, — проговорила она, закатывая глаза. — Воистину, это так, — вежливо согласился Том, отстранившись назад. — Вы хотели что-то спросить, мэм? — О, да, Том. Если не трудно, помогите настоятелю Бернарду. Он очень просил отправить к нему какого-нибудь крепкого молодого человека, а так как вы самый старший после Денниса… Префект скрипнул зубами, памятуя, что проклятый Деннис Бишоп опять пропускает службу по недугу. Уже второй день как этого болезного приковала к постели лихорадка, и вот бы прибрала к рукам, да увы: Бишоп к его разочарованию был крепок, как бык. Этот парень являлся настоящей находкой, выручая приют Вуда всякий раз, как тому требовалась помощь на черной работе. Сплошные мускулы, да кости — такой человек мил в любом хозяйстве. Но сейчас Деннис Бишоп валялся на койке возле окна, перебарывая адский жар. Сейчас Деннису Бишопу совсем не до того. Вся грязная работа взвалилась на его плечи. — Как... Какая радость, мэм. Склонив голову, он вымученно кивнул. Миссис Коул взмахнула руками, окрещая Тома, и повела молодняк из церкви, напевая какой-то религиозный гимн. Проклятая божья корова. Явившись в распоряжение настоятеля, Том еще пару часов разгребал вместе с послушниками руины разбитой звонницы, уничтоженной вчерашним налетом. От некогда красивой башни остались лишь глина, песок и камень. Разбитые валуны шли один за другим, чередуясь искореженными деревянными перекрытиями и железными прутами. Стиснув зубы, он начал работать. Вскоре ладони Тома взошли волдырями, а на локтях проступили пунцово-сизые синяки. Этот день, казалось, никогда не закончится. — Хорошая работа, сын мой, — похвалил отец Бернард, когда завалы перед его глазами, начали, наконец, редеть. — Пойдем, я заплачу тебе. Оплата была самой приятной частью его повинностей. Осознание того, что он не зазря подменял Денниса, придавало им не такой уж трагический вид, и хотя денег было немного, Том радовался даже этой малости. — Вы истово молитесь, Том? — Мешочек, набитый пенсами, проплыл перед его глазами. — Можно ли назвать вас правоверным христианином? Глаза Префекта блеснули в свете догоравших свечей: — Зависит от того, как посмотреть, сэр... Священник пропустил двусмысленность его фразы мимо ушей. — Не хотите облегчить душу, мальчик мой? Давно вы исповедовались? Может, желаете искупить грех? Губы Тома сложились в жесткую прямую линию: — Я предпочитаю иную оплату за свой труд. — Ох да, конечно, но… — Бернард умоляюще заглянул в его глаза. — У нашего прихода осталось совсем немного, да и вы сами понимаете, сколько денег понадобится на восстановление храма... — Не сомневаюсь — много, святой отец, — сказал он, потянувшись к кошельку. — Впрочем, кажется я знаю, чем вы можете выкупить свои деньги... Брови настоятеля заинтригованно выгнулись. — Да? — Расскажите мне правду, как это Бог разделил свою душу на три части. — Простите? — Вы всегда это говорите, разве нет? — уточнил Том. — Их трое: Отец, Сын, Святой Дух. Мне интересно, как он раскололся… не единожды. Ведь если можно сделать это один раз — воскреснуть, избежать смерти, то что мешает разделить свою сущность вновь, на тот случай, если враги сызнова попытаются тебя убить. Скажем, почему три? Ведь например семь — разве это не самое могущественное магическое число? И разве семь... — Семь!? Господи Иисусе! — отшатнулся настоятель. — Во имя святых угодников, скажи мне, что ты шутишь, сын мой! Префект оперся руками о стол и продолжил низким, требовательным голосом: — Что говорят ваши книги, святой отец? Что они говорят на этот счет? Можно ли разделить сущность не на две, а хотя бы на три части? Иисусу это удалось, значит, такое возможно? — Даже… Даже если такое возможно, я бы не нашел безумца, готового испробовать это на себе, — Бернард протер вспотевший лоб. — Троица единосущна и неразделима. Лишь еретики считают иначе. — Еретики… — задумчиво протянул Том, не отрывая глаз от настоятеля. — Как же красиво вы называете тех, кто умеет думать. — Зависит от того, как посмотреть, сын мой. — Именно так и посмотреть, — Том потянул за тесемки и опустил руку в мешочек с пенсами. — Но сын мой… церковь… приход… Кто же нам поможет? — Бог поможет, — немедленно отозвался он. — Если, конечно, найдется такой глупый Бог. Если, конечно, вы все еще верите в Бога, который позволил так просто себя убить… Августовский вечер накрывал Лондон душным рыжим одеялом. Город в страхе сжимался перед грядущей ночью, пряча черными шторами светомаскировки облепленные крест-накрест окна и забиваясь в бомбоубежища, которые, точно грибы после дождя, высовывались из каждого подъезда. Девушки в комбинезонах и стальных шлемах плыли лебедиными стайками по улицам, командуя направо и налево: — Выключайте свет! Занимайте укрытия! Дома и люди прятались под маскировочные щиты. Улицы пустели. На золотистое с кровью небо наползал кобальтово-синий сумрак, и длинные тени ползли вдоль дорог, заменяя прохожих. — Выключайте свет! Занимайте укрытия! — не унимались девицы в военной форме. Том шел вперед, не обращая на их призывы ни малейшего внимания. Шальная авиабомба теперь ему не страшна: смерть в жестокости своей отнимет у него только одну жизнь. Одну, но не две. Как же хорошо быть избавленным от смертного бремени. Не бояться, не переживать из-за глупостей судьбы, которая в слепом безумии может опрокинуть на тебя кирпич с неба. Даже если он умрет прямо сейчас, то умрет лишь наполовину — вторая его часть, та, что в дневнике, избежит гибели и возродит его вновь. Префект улыбнулся. С того момента, как его душа оказалась поделена, он переживал какое-то странное спокойствие, точно кипящие мысли окунули в чан с ледяной водой. Все стало ясно и отчетливо. Чувства, и до того не сильно обуревавшие его, как будто вовсе улеглись, освободив собой место холодному, непоколебимому разуму. Как же приятно ничего не чувствовать — ни страха, ни сомнений, ни тревог. Смертные цепляются за свои крохотные жизни, а потому торопятся. Торопятся, а потому оступаются. Они бегут, волоча за собой тела, которые ссохнут и умрут. Заботятся о других, чьи тела также покрыты смертным роком. Глупцы. Глупцы… Заглядывая хотя бы на два шага вперед, они могли бы добиться таких вершин. Нужен лишь тот, кто смог бы им это показать… Добравшись до приюта, Том встретил у ворот привычного посетителя. Глиняно-серый домовой эльф, соткавшись из небытия, отвесил ему самый галантный поклон. — Добрый вечер, Господин. — И тебе, Кикимер, — уставшим голосом протянул он. — Полагаю, мне не избежать очередного письма от Вальбурги? — Совершенно так, Господин, — заискивающе улыбнулся эльф. — Моя Госпожа шлет Вам свои наилучшие пожелания и… — Ждет не дождется, когда мы снова встретимся — знаю, — перебил Том, приняв конверт из вспотевших серых ладоней — бумага была щедро надушена апельсином с корицей, а сам пергамент выделан из тончайшей ягнячьей кожи. — Я тоже соскучился по Хогвартсу. — Моя Госпожа соскучилась и по Вам, — завел свое Кикимер. — Этим летом мисс Блэк невероятно похорошела, ах, Вы бы видели ее, Господин: шейка лебяжья, талия осиная, а ноги, аки у газели, ладные, сильные... — Охотно верю, — с холодной учтивостью отозвался Том. — Мисс Блэк всегда была первой красавицей нашего факультета. — В свой черед позвольте Кикимеру дерзость сказать, что по мнению моей Госпожи, первым красавцем факультета всегда были Вы. “Да уж, в лести тебе не откажешь”, — подумал Том. Улыбнувшись, он обратил все в шутку: — Вот как? Где ж во мне сидит этот писаный красавец? — Хозяйка говорит: что от природы дано, того уж не отнять. Вы красивы, Господин. Лесть, хоть и очевидная в своей сущности, все же тронула его. Том позволил себе смягчиться. — Ну хорошо, Кикимер, говори, что еще передает твоя госпожа? — Господин не только красив, но и проницателен, — домовик радостно осклабился. — Мисс Блэк приглашает Вас в гости. Госпожа будет опочивать в Лондоне эти два дня, и почтет за честь принимать мистера Реддла на площади Гриммо, 12. “Так вот оно что”. — В этом году Вы покидаете приют и становитесь свободным человеком, — потер ладони эльф. — Позвольте же Кикимеру сделать так, чтобы эти последние дни Вы провели во всем возможном комфорте. Кикимер взобрал в себе смелости даже купить Господину учебники и все необходимое к новому семестру, так что будьте покойны — ходить в Косой переулок не нужно. Хозяин распорядился выделить Вам лучшую комнату... “Лучшую из тех, что рядом со спальней Вальбурги, — хотел было добавить Том. — Иначе по какому чину почести?” Блэки упорно хотят заманить его в свою постель — отчего же в этой постели не будет их дочери? Вслух же он сказал только: — Не сомневаюсь. — Так Вы примете приглашение, Господин? “Ох и поганый домовик — настырный, как черт”, — подумал Префект. Зубы его скрипнули в ненависти, но он заставил себя улыбнуться: — Я подумаю. — Не сочтите за грубость, Господин, но Хозяйка велела Кикимеру вызнать Ваше мнение сегодня. Взойдя по трем пологим ступеням к дверям приюта, Том резко повторил: — Я сказал: подумаю. Отказывать Блэкам в близости так же неразумно, как бросаться в пасть огнедышащему дракону, однако потакать им неразумно вдвойне. Их подлинные намерения в его отношении были всем известны. Сойтись с потомком одной из самых древних династий магической Британии, восходящей коленом к самому Салазару Слизерину было мечтой не одной чистокровной фамилии. Кровь тяготеет к крови. Когда Том подрос, то стал замечать, что его природная красота начала обращать на себя внимание не только породистых девиц, но и их не менее породистых родителей. Керроу прочили ему Клариссу — отраду семьи и лучшего Загонщика Слизерина. Взглянув на это робкое создание в первый раз четыре года назад, он крепко решил, что ей на роду написано быть сестрой милосердия. Мягкая. Во всем. До безумия. Эта домашняя девочка, казалось, совершенно не подходит для квиддича. Каково же было удивление всего факультета, когда их главная тихоня показала себя в игре, с одного удара выбив бладжером вражеского Ловца. Стоило ли удивляться, что это обеспечило ей попадание в сборную практически сразу после первой игры? Керроу расставляли свои капканы ловко, но пусть Кларисса и летала, как ведьма, под взглядом Тома она вновь превращалась в растаявший кусок теплоты и нежности. Стопка писем от Керроу всегда забивала нижний ящик его прикроватной тумбочки, и он не раз избавлялся от них, так и не награждая ответом томящуюся от любви девицу. К его печали Кларисса была не одна: домовики Мальсиберов, Лестрейнджей, Малфоев, Эйвери, Ирвинг, Булстродов и даже Фоули наперебой рвались под грязные своды приюта Вуда, чтобы оставить весточку от своих юных хозяек. Иногда Префект им отвечал, впрочем, такие ответы никогда не держали в своих словах ничего теплого или даже человеческого. Он был обязан отвечать — из вежливости — и отвечал в той достаточной мере, которая бы не позволяла заподозрить в нем неуважение или бестактность. Арэйн Ирвинг, которая поделилась с ним своими впечатлениями от путешествия в Соединенные Штаты, он написал о Лондоне и рассказал, как приятно гулял по предместьям Литтл-Хэнгтона в июне, Флавия Булстрод получила от него открытку с изображением колонны Нельсона, Ровена Флинт — коротенький стих, а Геспеида Гамп удостоилась маленького полевого цветочка, аккуратно заложенного между страниц какой-то маггловской книги, позаимствованной им из приютской библиотеки. Не выражая никому предпочтений, он вместе с тем не мог не понимать, что девицы Керроу и Блэк требуют от него особого обхождения, как наследницы древнейших родов, присягнувших Слизерину. Ответы для них Префект всегда приберегал под конец лета. И похоже, нынче лето завершилось раньше обычного. Радость от последних дней пребывания в приюте омрачилась необходимостью писать письма влюбленным девчонкам и их не менее влюбленным родителям — неведомо, кто больше ждал от него этих ответов. Присев на кровать, Префект подтянул к себе тумбочку и аккуратно отогнул конверт Вальбурги, зажав нос. Ожидать, что пергамент окажется пропитан любовным зельем представлялось наивным — девица Блэк слишком горда, чтобы позволить себе такое. Однако он никогда не отказывал себе в осторожности. Выждав достаточно для того, чтобы растаяли все возможные чары, он принялся читать. Почерк Вальбурги бежал по ягнячьей коже ровными шеренгами чернильных завитков: Тому Марволо Реддлу Погода в Норидже нынче ужасная, но мы с батюшкой не горюем. Единственное наше горе состоит в том, что вот уже целую неделю я не получаю от тебя писем. Все в порядке, Том? Крови Мерлина будет недостаточно, чтобы описать, как я соскучилась. С тяжелым сердцем представляю, как ты всякий раз читаешь мои письма. Один. В окружении всех этих магглов, на засаленном приютском столе или лежа на жесткой койке. Мне невыносимо думать, как тебя неволят там, точно орла с подрезанными крыльями в маленькой гнутой клетке. Это жалко, это недостойно такого волшебника. Это несправедливо. Как ты, Том? Как проводишь лето? Не хочешь выбраться из этого гадкого приюта хоть на день-другой? В последние дни я часто смотрю на звезды, и мне втайне хочется верить, что ты тоже наблюдаешь за ними из-под запотевших стекол укрытого сажей маггловского города. Может быть, нам нравятся одни и те же? Мои любимые — Сириус и Регул, а какие твои? В прошлом письме ты просил меня рассказать, как идет магическая война в Европе. Что ж, несмотря на то, что новости, доходящие до нас, скудны, точно известно, что Грин-де-Вальду в этом году пришлось несладко. Его сторонники деморализованы кампанией под Сталинградом, Восточный фронт рушится и, похоже, Министерство магии также намерено внести свой вклад в его окончательное уничтожение ударом со спины. Темные времена, Том. Кажется, все идет к тому, что мы увидим величайшего волшебника истории на суде Визенгамота. До меня также дошли слухи, что прямо в предместьях Лондона, в Литтл-Хэнгтоне была убита целая маггловская семья. Фамилию их, правда, газеты не афишируют — боятся огласки. Говорят, это сделал какой-то чистокровный маг, вобравший себе в голову, что вершит отмщение за свою семью. Полагаю, их страх связан с подозрением на то, что тот имел контакты с Грин-де-Вальдом. А ты что думаешь? Так или иначе, Том, как бы мне ни нравился Норидж, на два последних дня лета я отправляюсь в наш лондонский дом на Гриммо, 12 и почту за честь принимать тебя в гостях. Право, не знаю, могу ли взыметь дерзости и поверить эти слова бумаге, но… мне одиноко без тебя. Пожалуйста, скажи что согласен. Одно твое слово Кикимеру — и вся наша семья заключит тебя в объятья. Молюсь крови Мерлина, чтобы ты получил это письмо как можно скорее и с нетерпением жду ответа. Твоя Вальбурга. Письмо заканчивалось магической печаткой в виде двух гербов, сливающихся воедино — Блэков, с тремя синими воронами на белом поле и латной перчаткой заносящей кинжал — на красном, в черных лилиях, и Слизеринов, с изумрудно-серебряной змеей, расшитой по темному дубовому щиту. Вороны ласкались к аспиду, а тот обвивал их кольцами, заключая в объятия, точно птенцов. Намек слишком очевидный, чтобы не понять. Том свернул листок, когда любования их гербовых зверей перешли грань приличия, и они впились друг в друга, сплетаясь телами. Видит Мерлин, Вальбурга не лгала своим словам, говоря, что соскучилась... Префект поежился от этих невеселых мыслей и подошел к окну, обдумывая ответ. Размышления его прервал внезапный треск. Радио, до того безмолвно громоздящееся на высоком резном буфете, прочистило железную глотку и начало читать сводки Сил Национальной самообороны: — ...агодаря убежищу Хендерсона мы в безопасности. Судя по тому, как трясло стены, бомб было много. Но вновь услышав голоса четверых своих ребят, я понял: все в порядке, слава Богу. Сегодня ночью лондонцы готовы вновь пережить бомбежку. Гитлеровские асы уже назвали наш район “Пеклом”, но как видите, мы еще живы, и мы не уйдем, даже если они превратят тут все в настоящий Ад. — Спасибо мистер Гаррисон, что пришли к нам на переда… Трансляцию накрыло помехами эфира, и вместо треска ей отозвался тяжелый человеческий хрип: — Хендерсон… Там мои родители… Что с моими родителями? — Успокойся, Деннис, — сказал Том, прикладывая ладонь к горящему в лихорадке лбу. — У тебя нет родителей. Ты сирота. — Они ждут меня… — не унимался тот. — Ждут… Деннис Бишоп лежал здесь уже второй день, и ему не становилось лучше. Крепкий парень, сильный, как бык, блестел на догоравшем закате ручьями пота, словно ониксовая статуэтка, и тихо мычал. Остальные давно спустились в бомбоубежище, но за Деннисом, кроме него, никто не присмотрит, и поэтому, если уж бедняге придется встречать смерть сегодня, он будет не один. Префект опустил светомаскировку на окнах и вернулся за тумбочку. Деннис был одним из первых, кто узнал о его даре… и испытал этот дар на себе. Давным-давно, казалось, целую жизнь назад, они стояли в скалистой пещере вместе с Эми Бенсон и слушали змеиные песни. Сладкоречивое шипение, текущее по камням, точно мед, наполняло уши и сводило с ума. Денниса и Эми, однако, оно сводило с ума в самом прямом смысле. Ребята корчились на земле, закрывая уши руками, и молили о пощаде. Разум бедняг окончательно повредился, когда те поняли, что на змеином наречии все это время говорил с ними и он сам. Увы. Сознание магглов хрупко, но ненамного хрупче, чем тело. Сейчас ему было почти больно смотреть на то, как Деннис Бишоп, обрамленный буграми мышц силач, ворочается в постели, словно маленький ребенок. Все равны перед смертью. Смерть делает людей одинаковыми, сдирает лица, стягивает маски. Вот и сейчас она вновь сделала Денниса Бишопа ребенком. Словно Денниса Бишопа никогда и не было больше. Словно Деннис Бишоп навсегда остался в той пещере, маленьким мальчиком, корчившимся от боли… — Деннис, — Префект смочил перо в чернильнице и бесстрастно разгладил пергамент. — Какие у тебя любимые созвездия? — Что? Том... Это ты? — взвыл Деннис. Глаза парня слезились, а ладони сжимали мятые перины. Бессмысленный и неподвижный взгляд был обращен в пустоту. — Да, Деннис. Мне нужна твоя помощь. Видишь ли, я сейчас пишу письмо одной девчонке… — Девчонке? — Ссохшиеся губы Денниса улыбнулись. — Красивой? — Можно сказать и так, — покачал головой Том. — Не особо, правда, в них разбираюсь, но отчего-то уверен, что все девицы желают красоты, пусть хотя бы и в наших словах. — Хе-хе… — Деннис закашлялся от смеха. — Ох, я умираю, Том, а ты предлагаешь мне помочь с твоим письмом? — Уж это лучше, чем помочь с твоей смертью, — без тени улыбки отозвался он. — А если повезет, почему же только с письмом? С письмами. — Сколько ж у тебя девиц? — Слишком много, чтобы я принялся за счет, — Префект выразительно постучал по ящику, доверху набитому конвертами. — И все хотят моей крови. Деннис через силу улыбнулся, смахивая пот со лба. — Созвездия говоришь? Как ее зовут? — Вальбурга. — Она тоже… тоже разговаривает со змеями, как ты? — Нет. Этого она не умеет, — нетерпеливо перебил Том, выводя чернилами аккуратные буквы. — Зато неплохо умеет дознавать мою душу, а это — дар куда более страшный. — И опасный? Губы Префекта чуть вздрогнули: — Соображаешь, Бишоп. Ну так что: вспомнил для меня чего-нибудь? Парень нахмурился, и морщины бороздами устлали его лоб: — Летом, когда мы ездили в Саутгемптон, — Деннис расплылся в улыбке. — Я целовался с дочкой библиотекаря. Был прекрасный вечер, мы валялись на траве и смотрели на звезды. Она… она спросила, какое самое главное созвездие на небе как мне кажется. “Может, Лев? — сказал я. — Это царь зверей”. Нет-нет, не Лев... “Может, Медведица?” — улыбнулся я. Мне очень хотелось угадать. Она обещала поцелуй за правильный ответ, а я больше и не знал никаких созвездий. И ошибся. Нет-нет, не Медведица... Стрелец. Так она сказала мне. “К Стрельцу сватались все, и даже Орион предавался с ним любовью. Он пленил Кассиопею и Андромеду, а звери, коими обозваны прочие светила, были его добычей. Но не знал он любви, потому что добычей почитал каждое существо из небесной плеяды, а в ровне себе отказывал. Все хотели породниться с ним. Все хотели узнать, кого он предпочтет...” — И кого же он предпочел? — Глаза Тома загорелись огнем любопытства. Он уже давно перестал писать, слушая Денниса. — Кого? — Пить, — попросил он. — Воды. Пожалуйста. Неожиданно для самого себя Префект поднялся с кровати. Вне всяких сомнений, Деннис бредил, но какое-то возникшее из глубины чувство заставило его желать, чтобы бедняга продолжил рассказ. А помочь в этом могло только одно. — Воды, — повторил Деннис. — Воды. Воды не было ни на кухне, ни в умывальне, ни в клозете. С шестого часа вечера вся влага города безраздельно принадлежала пожарным, и те, кто не успел сделать необходимые запасы, спускались сейчас к Темзе с ведрами наперевес. Но до Темзы далеко. Он может не успеть. Если только… Его рука, казалось, сама нашарила жестяную кружку, стоявшую у окна, а его волшебная палочка все так же безотчетно описала извилистую дугу, сверкнув морской лазурью. — Aquamenti! До краев сосуда взошла чистая вода. Стараясь не расплескать драгоценную жидкость, Том присел к изголовью кровати и напоил Денниса. — Холодная, — поежился тот. — Пей, Деннис. Пей и рассказывай: кого выбрал Стрелец из всех звезд? — Змею, — выдавил Бишоп, облизывая кружку. — З-змею… Поразительно. Префект даже не понимал, что потрясло его больше: рассказ Денниса, или то, что он по собственному почину прямо сейчас спасает маггла от смерти. — Самое безродное из всех, — продолжали стонать растрескавшиеся губы. — Созвездие дикой крови — от крови его. Хитрое, как он сам, быстрое, точно стрелы, и изогнутое — словно лук. Проклятые звезды. Проклятые сердца. Проклятые, проклятые... Глаза Денниса сомкнулись, и он провалился в забытье. Морок. Это явно морок. Бишоп не мог с такой четкостью пересказать все, что запомнил от той девчонки. Или мог? Был ли в этом хоть какой-то смысл? Вернувшись к стопке писем, он рассеянно помял листы. Гапм, Керроу, Мальсибер, Малфой, Ирвинг, Флинт — все равно что звезды с неба. Далекие. Холодные. И все тянутся к нему. Даже Фоули с Пуффендуя: ее конверты, обернутые буро-золотыми лентами, толкались из-под бумаг, просились на руки, норовя стать следующими в очереди. Том прижал ретивые письма ладонью и улыбнулся. — А ты гений, Деннис Бишоп, — сказал он, ни к кому в общем-то не обращаясь. — Гений… На следующее утро, когда с Лондона схлынул вой воздушных сирен, в двери приюта постучали. Офицер, командированный штабом Сил Национальной самообороны, явился при полном параде и объявил, что с наступлением шестнадцати лет, Вооруженные силы Его Величества почитают Тома за рекрута, и просят явиться на обследование в расположение частей, рассредоточенных по Сити. Что ж, такая подлость представлялась ожидаемой. — Мой долг, сэр, как патриота, сказать вам “так точно”, — не моргнув глазом ответил он, принимая из рук маггла военный листок. Поганый Кикимер как всегда стоял рядом, невидимый глазу, чего нельзя было сказать о его мотивах, очевидных и незрячему. — Господин должен простить Кикимера за эту выходку, — пробубнил эльф, когда маггл в форме удалился. — Кикимер не получил письма нынешней ночью и должен был что-то сделать, чтобы не оставлять Вас в приюте. — Теперь уж я точно в нем не останусь, — заметил Том, встряхнув перед собой бумагой. — Желаешь меня в маггловскую армию справить, иродище серое? — Ни в коем разе, Господин! — Домовик встряхнул руками. — Кикимер хотел помочь Вам принять правильное решение — только и всего. “Либо армия, либо постель Вальбурги”, — усмехнулся он про себя. — Да, насчет решения, Кикимер… — Мобилизационный лист полетел из его рук прочь и закружился в утреннем тумане. — Я уже собрал вещи, так что пакуй мой багаж — он в прихожей, — Том сошел по ступенькам, завязывая на себе бело-зеленый шарф. — Мы отправляемся в новый дом. — О, Господин... — довольно осклабился эльф. — Зачем же Вы идете пешим? Кикимер может снести Господина до площади Гриммо прямо сейча... — Нет нужды, — Том в последний раз окинул взглядом свой родной приют и, не оборачиваясь, двинулся прочь. — Ты доставишь мои вещи на Дерби-стрит, 2. Улыбка разом сошла с лица домовика. — Господин, но… Кто там живет? — Змея, Кикимер, — Префект похлопал внутренний карман куртки, где с начала лета покоился памятный ему кусочек пергамента. — Самая настоящая Змея... Кетти Коутс жила недалеко от посольского квартала, практически в двух шагах от арки Веллингтона и словно за тысячу километров от великой европейской войны — Мейфэр практически не пострадал от бомбардировок, и дорога до пересечения Керзон и Дерби-стрит тянулась сплошной полосой нетронутого асфальта. Здесь редко проводили учения, редко звенела сирена, редко устраивали противопожарные рейды. По тротуарам не сновали разноцветные колонны добровольцев, а окна не были зашторены никакой светомаскировкой. Тут даже не били фонари. Чудовищное спокойствие и ободранные, чистые стены, лишь изредка тронутые агитационными плакатами. Посольство Императорской Японии, грозящее из-за угла выгнутыми когтистыми крышами. Представительство Италии, в которой, как сообщали газеты, недавно произошел переворот. И германское консульство, конечно. Закрытое. Переехавшее сюда под защиту нейтральных держав из резиденции в Чарлтон-хаус. Том дошел до развилки Керзон-стрит и свернул налево. Улочка Дерби состояла из семи плотно слитых зданий, которые позже срослись в шесть, расположенных прямо напротив голой каменной стены, увитой дождевыми трубами. Над белой деревянной дверью с неприметной керамической табличкой “№2” был закреплен железный орел, а посередине вправлен замочный молоток. Он постучал два раза, и на звук вскоре явились: — Кто там? — Друг, — бесстрастно-вежливо отозвался он. — Мисс Коутс дома? — Нет тут никаких Коутсов. И никогда не было. Уходите! — Если бы вы только… — Никаких “если”. Убирайтесь, или я вызову полицию! Грубый голос, противный, как ржавчина… и такой знакомый. — Мистер Коутс? — осторожно предположил он. — Передайте своей дочери, что я — Том Марволо Реддл. Она поймет. — Может, тебе еще и песенку спеть? Или на фортепиано сыграть, ублюдок, а? Бесспорно, это ее отец. — Том. Марволо. Реддл, — повторил Префект, вкладывая выражение в каждое слово. — Я никуда не уйду, пока не поговорю с ней. Молчание, воцарившееся за дверью после этого, имело все основания длиться вечно. Резкий шум, однако, прервал его торжество. Видно, Коутс-старший поднялся наверх и следом за ним что-то с грохотом спустилось по лестнице. — Никаких Коутсов здесь нет, молодой человек, — Все тот же голос, но повыше, лязгнул в ушах. — Проваливайте, пока целы, мистер Реддл. Том улыбнулся, поняв по интонациям, что Кетти не сердится. — А что, если мистер Реддл принесет вам извинения? Что если мистеру Реддлу нужно где-то переночевать до отбытия в Хогвартс, и в горе своем он готов даже за это заплатить? — Пригоршня пенсов звякнула в его руке. — Что скажете? Дадите ночлег мистеру Реддлу? — Признаюсь, я воображала немало вариантов, как бы затащить тебя в свою постель, Погибель Акромантула, но чтоб ты сам пришел просить моей постели… Кетти вынырнула из приоткрытого прохода и облокотилась о дверной косяк. В своем коричневом клетчатом жакете с квадратными, не по размеру большими плечами, она выглядела сущим мальчишкой. Растрепанным воробьем. Волосы, падающие на один глаз, струились по плечам золотым водопадом, а губы кривила рассеянная улыбка. Шерстяные чулки цвета волчьей шкуры и ботинки-оксфорды резала кроенная наискосок юбка-карандаш — редкая студентка с его факультета рядилась в столь откровенно маггловский наряд. Префект никогда не замечал, чтобы Кетти носила в школе хоть что-то, кроме своей любимой летной мантии и формы Слизерина. — Встретимся вновь, но не знаю когда-а — о, я знаю, что мы встретимся опять! — пропела она, рассмеявшись. — Так могу я войти? — Осади, Реддл. А где подарок для колдуньи? Где униженная, смиренная мольба? Том разжал ладонь с монетами, и невозмутимо вложил ей в руки. — Ладно, это сойдет за подарок. А теперь — мольба. — Мне нужно сказать что-то конкретное, или сразу преклонить колени? Грязная улыбка прошлась по лицу Кетти, сделав ее похожей на кошку, взалкавшую сметаны. — О, у меня много мыслей на счет того, что тебе следует сказать. Но, право, еще больше их о том, что тебе следует сказать на коленях...