Префект Том Реддл

Их тени маршировали в колоннах, вытягиваясь на земле. — Германия! — распевали они. — Германия превыше всего! Превыше всего на свете! Ветер рвал пламя с тысяч факелов, колыхая реку огня, разлившуюся по площади, а прожекторы задирались к небу, словно колонны огромного храма, купол которого был выше небес и звезд. Он стоял, облитый светом, на каменном парапете — вдоль серого бетона к нему тянули руки безликие магглы, темные, как смоль, объятые тенью и мраком. В ногах колебались взъерошенные людские волны. Том представил себе, что может взнуздать их одним движением руки. Вскинув ладонь на плечо, он услышал грохот голосов — точно тысячи орудий разом отозвались во тьме: — HEIL! HEIL! HEIL! Им не было счета и у них не было лиц. Они проходили и проходили, сокрушая земную твердь поступью, от которой дрожали гранитные обелиски и ходили ходуном расчесанные в шеренги деревья, дома, кварталы, города, страны, контитенты… Весь мир. Мир, повергнутый в дрожь. И в центре мировой дрожи располагался он. Темный лорд был подобен сосуду, в котором пенилась сила, норовя вырваться наружу. Том боялся раствориться, сгинуть в ней, но этот миг знаменовал не конец, а только запоздалое начало. — Фюрер бессмертен, ибо его душа в каждом из нас, а в каждом из нас — Адольф Гитлер! Подняв глаза к небу, он увидел, как белые крапины звезд вспыхивают, и где-то в самой глубине души почувствовал, что темные силы благословляют его на царствие. Мозг жгло, точно раскаленным прутом, кровь пела от переполнявшего счастья, и он едва удержался за край трибуны, чтобы не упасть во мрак. Тени пели в его честь. Тьма пела в его честь. Шипение змей и ласковый шепот во мгле. Чья-то гладкая чешуя сжимала его шею и чей-то раздвоенный язык щекотал его ухо: — Мой Лорд… Мой Лорд... Он проснулся, глотая воздух, и долго не мог понять, где находится. Кругом был серый бетон, оскобленные стены кривыми швами сходились по углам, растягивая длинную предупредительную надпись: Achtung feind hört mit! Над головой висел каменный свод; пудовая лампа-груша, окованная решеткой, то затухала, то вспыхивала вновь, обливая помещение теплым желтым светом. Бомбоубежище Коутсов — вернее же сказать, бомбоубежище немецкого посольства — именно сюда перебрались все не-эвакуированные из страны его сотрудники, дышало холодным, липким смрадом вентиляции и шумело тревожным гулом нагнетающих воздух стальных труб. Сырость, хлад и купольные потолки роднили его с подземельями Слизерина — проснуться в этом месте было... приятно. — Гутен морген, — проворковала Кетти, чье присутствие он ощутил только сейчас. Златовласая девчонка валялась рядом, на расстеленном мешке, и водила рукой по его груди. — Как ты успел убедиться, я — говно. А утро — это утро. Вставай, Том. Пора встречать этот сучий день таким, каков он есть. Префект потянулся к горлу, осязая на нем след недавних змеиных ласк — теперь уже не из снов, а совсем реальных. — Но кто-то, однако, не встречал ночь по тому же почину, — Том отнял с груди ее руку и присел на матрасе. — Зачем ты заползла ко мне? — Не понимаю твоих грязных намеков — мы спали рядом, — Кетти подтянулась за ним и с видом оскорбленной невинности указала на свой спальный мешок. — И хотя признаюсь, соблазн был велик, я не позволила себе дотронуться до тебя даже пальцем, — Кетти от чего-то вдруг мечтательно улыбнулась, закатывая глаза. — Ну, по крайней мере, пальцем уж точно... Вот правда, моя гадюшная змеиная сущность — другое дело. О, эта блудливая бестия, должно быть, заползла к тебе и попробовала совратить? Поверь, Том, я боролась с ней до конца. Змеиные уста, змеиная ложь. Раскаяния на лице Кетти было не больше, чем у шкодливой сороки, заполучившей в клюв жемчужную сережку. — Увы, — Том резко встал и направился к лестнице. — ты не победила. — А победа тут не главное, — хохотнула она, потягиваясь на полу. — В борьбе с самим собой важен только процесс! Таунхаус по Дерби-стрит представлял из себя трехэтажное строение, сильно сплюснутое меж домами так, что его растянутые ввысь комнатные стены пропадали в скругленных потолочных карнизах. Белые обои на белом дереве, аккуратно разложенный паркет и вылизанные до блеска столы, стулья и шеренги шкафов, вздувшиеся от корреспондентских папок. Немецкое прилежание во всем. Отец Кетти даже упомянул слово, которое определяло для них этот принцип: “Пунктлихтшахт”, что значит “основательность и точность”. И со всей ожидаемой основательностью, под крылом нейтральных держав и семейства Коутсов, немцы продолжали вести свои дела в Британии прямо посреди войны. Белые двери, белые стены, черные мысли. Не по размеру широкие окна, затянутые жемчужно-серой мутью, скрывали от взглядов лондонцев консульство самой враждебной к ним страны в маггловском мире. — Хайль! — поприветствовали его, когда он проходил в общий зал мимо загроможденной багажом прихожей. Долговязый молодой маггл в черном галстуке вскинул перед ним правую руку и небрежно раскрыл ладонь. Том торопливо кивнул, не особо понимая, как ему следует отвечать. — Лапу подними, — подсказала Кетти, настигшая его у входа. — Приветствие подается свободной рукой, раскрытой ладонью от себя. Вот так. И она повторила вслед за фельдфебелем выученный жест, которым магглы-немцы по обыкновению здоровались друг с другом. — Фройляйн Коутс, — кивнул тот. — Герр атташе велел передать, что ожидает вас и герра Реддла на завтрак. — И мы будем там, черт возьми! — распевно объявила Кетти, направляясь к соседней двери. — Не представляю, как мой отец обходится без этих очаровательных семейных посиделок. Надеюсь лишь, что в этот раз ты отоварил по талонам нормальную еду, Шульц. Ненавижу сухое молоко. Сухого молока на столе действительно не оказалось, зато консерв и черствого хлеба было вдосталь. Тарелки, белые, как свежевыпавший снег, катали по своему выпуклому дну сваренные вкрутую яица, а в жестяных кружках стыл разведенный чай, прозрачный настолько, что его можно было принять за подслащенную воду. Кетти набросилась на еду, как волк на раненого оленя, разрывая зубами краюхи хлеба и выковыривая ими из банок гречневую кашу. — Где мистер Коутс? — поинтересовался Том. — Герр атташе прибудет позже, — терпеливо сообщил фельдфебель, закрывая за ним дверь. — Пока же, приятного аппетита. — Не вовнуйся, Вом, вой ватюшка всевда так, — Кетти прожевалась с набитым ртом. — Ровно в восемь заявится, и ни секундой позже. Том присел напротив нее и стал ждать, небрежно обдирая скорлупу с яиц. Без десяти восемь над их головами затрещало радио, и из-за металлической обрешетки понеслась утренняя трансляция “Германия вызывает”. — Германия вызывает! Германия вызывает! Наши милостивые лорды из Букингемского дворца говорят вам, что недавний переворот итальянских мятежников приведет к неминуемой победе Союзников в Европе. Что ж, они уже говорили об этом и все-таки Италия стоит, по Риму маршем идут патриоты, готовые служи… Речь диктора прервалась помехами, когда Кетти подкрутила частоту. — Опять этот Гав-Гав, чудище, лает без продыху, — скривилась она. — Нельзя спокойно пожрать, чтобы к тебе в тарелку не заползли с военной пропагандой, что за мир? — Маггловский, — не поднимая глаз ответил Том, продолжая ковырять скорлупу. — Но мне виделось, ты разделяешь его безумие. Улыбка сошла с лица Кетти, обнажив на губах девчонки сокрытую горечь: — Безумие от скорой гибели. Всех нас. Скопом. — Ее рука дрогнула над ненавистным радиоприемником, точно желая его раздавить. — Безумие отрицать, что Германия проиграла эту войну. Безумие согласиться с тем, что это правда — безумная правда безумных людей. А ведь уже совсем скоро, Том, и глазом не успеешь моргнуть, как они поведут нас на эшафот вместе с другими изменниками Родины. О, наша злопамятная Родина не прощает измен. Британский лев не знает жалости. Как думаешь, с чего мы скрываемся тут? Рано или поздно Родина возьмется за нас, как будут посвободнее руки, и тогда уж приревнует со всей силы. Руки у нашей Родины пеньковые, тугие, да обнимают тебя за шею, крепко обнимают, — Кетти выразительно провела ладонью по своему горлу, высовывая язык. — И я, дочь предателя народа, конечно же, не буду обойдена ее вниманием. — Ты думаешь о смерти? — Острая скорлупа порезала ему палец, но Том не придал значения этой мелочи. Его глаза обратились к Кетти. — Боишься умереть? — Все умирают, Том. Все умирают, но не все по-настоящему живут. Бояться надо не смерти, а бесполезной жизни. И прежде всего будущего, которое эту жизнь сулит. — Будущее полно тьмы, — невзначай бросил Префект, испытующе глядя на нее. — А что толку от света? По нему и дурак видеть может, — Кетти сощурилась. — Во тьме же шагают только смельчаки. Девчонка перегнулась через стол и слизнула кровь с его пальца. Слюни противно склеили ранку, но он не одернул руку, как всегда. Вместо этого Том улыбнулся. Да, пожалуй, выбор его не подвел. Девица Коутс не ведала к нему страха и была смела во зле. Настолько смела, что даже не боялась смерти — так смела, как не могли отважиться быть смелыми его сторонники. Им еще предстоит сразить свои страхи. Что же касается Кетти… — Спасибо, — протянул Том, адресовав ей вежливую улыбку. — Хватит. — Но ты такой теплый, Том. И кровь у тебя такая обалденно теплая… Глаза Кетти, как у животного, тронулись оплавленным янтарем. Отняв свои пальцы, Префект взглядом остановил девчонку: — Контролируй себя. Ты не зверь. — Он сжал и разжал ладонь. — По крайней мере до тех пор, пока я тебе не прикажу. — Решился приручить меня? — игриво поинтересовалась Кетти, обнажив зубы. — Мне подвластны все змеи. — Кроме этой! — Она хлопнула себя в грудь. — Эта змеюка отдастся тебе только по своей воле. — Я сокрушу твою волю быстро. — О, мр-р-р-р, продолжай — в твоих устах это обещание почти что возбуждает. — Столь же сильно, как удушение меня во сне? — Нам, змеям, нравится пригреться на чужой шее, это верно, — Развела руками Кетти. — Но глуп тот аспид, что сворачивает ее. — Ты называла меня своим Лордом, — заметил он. — Зачем? — Потому что я желаю служить тебе, мой Лорд. Потому что ты мил мне. Душой и, чего скрывать, телом. Он почувствовал на себе липкий взгляд Кетти. Не подобострастный, не обожающий, каким его в обыкновение одаривали девицы, а беззастенчиво-грязный. Рот сам собою скривился от омерзения. В откровенности своей, она не возымела стыда и самодовольно облизнулась. — Меня нельзя назвать приятной компанией, Кетти. — А меня нельзя назвать тем, кто ищет приятной компании, — весомо заметила Коутс, проглатывая очищенное им яйцо. — “Приятные” компании либо скучны, либо так веселы, что тошно. Дикий волчонок, Том! Ты ведь так и не знаешь, какую компанию я тебе хочу предложить... — В загадки любят играть сфинксы, но не змеи, — нетерпеливо перебил он. — Яснее говори: чего ты хочешь? — Я хочу стать твоей ручной зверушкой, Том. Если конечно, ты пообещаешь заботиться обо мне, когда я окончательно обращусь в змею и позабуду людскую речь. Том посмотрел на нее с новой, неожиданной даже для самого себя стороны. Потянувшись к сознанию девицы, он явственно ощутил, что в этот раз Кетти не шутит. — Почему я? — Змееустов в мире наперечет, — развела руками она. — А я не желаю сходить с ума в молчании, ожидая смерти. Мне хотелось бы с кем-нибудь поговорить, чтоб не утратить разум и не сгинуть в змеиной шкуре — шкура змеи или британский эшафот слишком незавидный выбор. Но пусть выбор делают дураки — сильные и без него сами решают, как сложится их судьба. Глаза Тома блаженно прикрылись: — Сказано смело, — отметил он. — Но как сложится твоя судьба? — Все от тебя зависит, — Кетти наклонила голову в поклоне. — Мой Лорд. Ему хотелось еще что-то сказать, но дверной скрип прервал начатые слова. Перезвон Биг-Бена стукнул в уши порывами радиотрансляции, и едва часы отбили восемь, на пороге кухни показался мистер Коутс. Светловолосый маггл сразу проследовал к столу. — Доброе утро, — кивнул он Тому, с изяществом оправляя галстук-лавальер, на котором была заткнута эмалированная брошь — значок с черным, загнутым крестом в белом круге. — Кетти мне много о вас рассказывала. — Не смущай, пап, — отмахнулась девчонка. — Серьезно, это даже не смешно, — Голос ее сошел до зловещего шепота. — Мы ведь договорились не обсуждать моих парней… при моих парнях. — Так вы — Префект Слизерина? — уточнил мистер Коутс, невозмутимо усаживаясь за свое место. — Как у моей негодницы с поведением? Глаза атташе устремились к нему. Бледная зелень, усыпанная золотыми искорками — совсем как у Кетти. Бледная и холодная. Мистер Генри Коутс был во всем подобен своей дочери. Змея в маггловской плоти. После отзыва Дирксена в Берлин и эвакуации большей части немецкого посольства, возглавлять оставшийся дипломатический корпус пришлось ему. Ему же пришлось налаживать сотрудничество с сочувствующими нацистскому режиму в Британии и поощрять тех, кто разделял здесь германскую позицию по любому вопросу. “Коллаборационист” — так, кажется, звучит эта постыдная кличка, которой магглы награждают за подобные вещи. И хоть мистер Коутс начинал свою службу в посольстве как и любой другой обычный подданный Его Величества, со временем лояльнось его переменилась. Кетти не распространялась о том, когда и как он познакомился с ее матерью, но на вопрос о месте этой встречи всегда называла Берлин. Одна девица в одну ночь заставила сердце Коутса предать трижды: сначала свою страну, затем своего короля и, наконец, свою невинность. Была ли то настоящая любовь, или же морок, наведенный немецкой шпионкой на юного дипломата, но плод ее он лицезрел перед собой за столом, а дух ее был столь силен, что отец Кетти так никогда больше и не сошелся ни с одной женщиной после смерти любимой. “Она была убита в Америке, — поведала ему Коутс. — Орлы любят клевать змей”. Но если б и не орлы, ее навряд ли ждала более завидная участь: маледиктусы долго не живут. Проклятые кровью, рано или поздно они теряют человеческий облик и сходят с ума, объятые безумной агонией. Быть может, своей скоропостижной кончиной она даже оказала возлюбленному милость. — Мисс Кетти сняла со Слизерина в этом году двадцать пять очков, сэр, — бесстрастно доложил Том, глядя в глаза, пожалуй, самому смелому магглу, которого он только видел. Магглу, который не побоялся сойтись с маледиктусом и даже взрастить от него дочь, понимая, что и ее постигнет та же участь. — Однако… она хороший студент и превосходный игрок в квиддич. Наш факультет гордится ей. — Слышишь, пап? — сально поддакнула Кетти. — Твоей негодницей гордится весь факультет. Бросив короткий взгляд на свою дочь, мистер Коутс вновь обратился к Тому: — Не примите меня за человека несведущего. Кетти сказала мне, что вы — змееуст, это так? — Да, сэр. — Вы следите за новостями в мире, мистер Реддл? Что вам известно о войне? — Только то, сэр, что она заканчивается, похоже, не совсем в вашу пользу. Генри Коутс в молчании разрезал ножом яйцо и наколол вилкой вываренный желток. — Хотите расскажу, как она закончится? — Не дожидаясь ответа, он отправил еду в рот и указал вилкой на портрет за спиной. — Эти картины отсюда снимут, а человека на них — повесят. Том не знал, как зовут маггла, на которого указал Коутс. Простой мясистый нос, высокий лоб и синие глаза резали его лицо на портрете твердыми, прямыми чертами, точно он сам был соткан из одних жестких линий. Волосы человека волной уходили в бок, а остриженные усы топорщились метелкой под не по размеру большими ноздрями. Он не знал его имени, но догадывался, кто это: — Гитлер. — Не каждый отваживается произносить это имя в нашей стране, — заметил мистер Коутс. — но каждый знает. Вы же иной случай, верно? — Что ж он совершал такого, за что его хотят повесить, сэр? — О, он совершал великие дела, — Глаза Коутса посуровели. — Ужасные. Но все же, великие. — Не совсем понимаю вас, сэр. — Вы ведь знакомы, мистер Реддл, с тем ощущением, что любая непреодолимая сила и могущество в какой-то мере… завораживают. Например, вы смотрите за буйством стихии, за смерчем, лавиной, землетрясением, копьями молний, что пронзают небеса и понимаете умом, что все это убийственно опасно. Вы понимаете риск и последствия стоять рядом. Но черт возьми, разве жизнь не дана нам для того чтобы не оставаться в стороне? Стоять в центре бури? Что стоят бессмысленные годы, затянутые в морскую гладь перед одним единственным мигом яростного шторма, который сносит берега и поворачивает континенты вопреки их воле? Мы не можем сдержать трепет перед огромной, разрушительной силой, ибо она прекрасна, мистер Реддл. А род людской восторгается прекрасным. — Весьма откровенно сказано, сэр. — Вы разговариваете с мертвецом, — прямо сказал Коутс. — Я могу себе позволить откровенность. И, говоря честно, сейчас мне придется вновь поразить вас ей: я попрошу у вас одну услугу. Том перевел взгляд на Кетти. — Понимаю… Вы хотите увезти дочь. Но по британским законам… — Британским законам давно пора пойти к черту, — Мистер Коутс встал из-за стола. — Вы единственный, к кому я могу обратиться с такой просьбой, и потому отдаю вам самое дорогое, мистер Реддл. Отдаю, потому что знаю, что вы о ней позаботитесь. Полагаю, вы уже и так все сообразили. Мне на роду написано умереть от безрассудства соплеменников, но ей не нужно расплачиваться за эту ошибку, — Он зашел к Кетти со спины и положил руки на плечи девчонки. — Ваше слово, мистер Реддл. Я принял вас в своем доме, теперь же предлагаю принять и свою дочь на вашу службу. — Службу? — У вас в планах великие дела, мистер Реддл, а таким делам не помешает подмога. — Коутс похлопал Кетти по плечу. — Вы — могущественный маг, а могущество должно отбрасывать длинные тени. Из рассказов дочери я понял, что вы желаете обладать великой силой. Что же укрепит вас в праве наследника Слизерина сильнее чем страж-маледиктус? Том перегнулся через стол, точно желая проверить, не обратился ли змеем сам Коутс — столь хитро и искусно он выдавал ему дочь. Проклятую, так же как и его сердце. — Но захочет ли сам маледиктус быть моим стражем... — Префект вернул взгляд Кетти и едва заметно подмигнул. — ...по собственной воле? — Только по этой и никакой другой, ублюдок, — ответила Кетти, раскрывая перед ним ладони. Что-то неведомое двинуло его руки навстречу. Он не мог знать, но чувствовал, что в этот миг сами темные силы явственно хотели от него принять предложение. Как будто неуловимый ход вещей, слепое ощущение чего-то подталкивало это событие с самого первого раза. Как будто предназначение, настойчиво заявляющее о себе, наконец, нашло выход. Ему даруют сторонника. О, какая тонкая дрессировка потребуется, чтобы сделать из нее преданного слугу зла, но какого же союзника можно заполучить впоследствии. Какого союзника! — Да будет так, — Том взял ладони Кетти в свои. — Но перед клятвой я должен знать имя твоей матери — той, кто одарил тебя проклятием. — Нагайна, — ответил за Кетти ее отец. — Нагайна, — Том поднял глаза к Коутсу. — Хорошо… Ее именем ты и принесешь мне клятву. Маггл снял руки с дочери и кивнул. — Повторяй громко и отчетливо: “Вверяю дщерь свою Нагайну на твое попечение. Клянусь, что делаю это по собственной воле и без злого умысла”. — Вверяю дщерь свою Нагайну на твое попечение, клянусь что делаю это по собственной воле и без злого умысла, — без запинки пропел он. — Теперь ты, Кетти, — Том обратился к ней. — Повторяй так же четко: “Обязуюсь служить тебе верой и правдой, клянусь, что делаю это по собственной воле и без злого умысла”. — Клянусь, мой Лорд, — Кетти встряхнула руками в его ладонях, высвобождаясь от захвата. — Ну а все остальное ты и так знаешь. — Нет, — Он удержал ее. — Теперь мой черед... — Том поднялся над ней, словно сюзерен, принимающий оммаж рыцаря и продолжил с той же торжественностью. — Обязуюсь принимать тебя как верного стража, обязуюсь в заботе о тебе, в горе и в благополучии, и милости к тебе, в правом деле и деле неправом, иже оно было исполнено по моему повелению. Клянусь, что делаю это по собственной воле и без злого умысла… Он сглотнул и посмотрел на Кетти сверху вниз: — ...и клянусь освободить тебя от службы, коли немощь или смерть в жестокости своей отнимут тебя от меня. — Позаботьтесь о моей девочке, — нахмурившись, кивнул мистер Коутс. — Она — единственное живое существо, которое мне дорого. Том разжал ладони, выпуская из рук пальцы Кетти. — Теперь — не только вам... Нежданное солнце нагрянуло на Кингс-Кросс, одев вокзал многоцветным сиянием. Заклеенные крест накрест окна и громоздящиеся мешки с песком, заложенные под каждую арку и в каждый проход радостно посвечивали рыжевой и блеклым золотом, отзываясь приподнятому духу Тома. Он едет в Хогвартс. Ничто не было так важно в этом мире, как то, что он едет в Хогвартс. Ноги, едва осязая земли, несли его к заветной платформе, а позади оставался грязный маггловский мир, все реже жужжащий в ушах роем далеких голосов: — Муссолини арестован! Будет ли взят Рим? Генерал Кларк отвечает: “Так точно!” — надрывался коротенький мальчишка-газетчик, забравшийся для солидности на табурет. — От Сталинграда до Курска: дядя Джо готовит крупномасштабное наступление на Восточном фронте! Советы продвигаются вперед, Гитлер остановлен! Неужели война закончится в 44-ом? Читайте свежий номер, чтобы узнать! — вторил ему другой, повыше, раздававший направо и налево обложки “Таймс” по три пенни за штуку. — Срочные новости из Болгарии! — Деспот Борис скончался! — Фашистский тиран мертв! Маггловское стадо в возбуждении хватало свежие новости, набрасываясь на прессу как голодный зверь на кусок мяса. Шумящее, галдящее человеческое море — теперь его раскаты были для Тома не более чем шипением ос сквозь толстый войлок. Платформа номер девять и три четверти стояла перед ним, а вход, подпиравший огромный разрушенный свод, с двух сторон охраняли маггловские полицейские. Но полицейскими они казались только на первый взгляд. — Доброго утра, змейки! Привет, Том, — Долговязый Джимми Крепт отсалютовал ему кожаной перчаткой. — Ну как тебе прикид? Похож я на маггловского полисмена? — На маггловского клоуна, — Брат Джима — Джордж, отозвался ему с другой стороны. — Или тебе напомнить, что они не носят мотоциклетные очки… на фуражке. — Они красивые, — с невозмутимой гордостью постучал по стекольцам Джим. — О, конечно! — съязвил Джордж. — Для немецкого шпиона. Братья Крепты, чума на перьях Когтеврана, назойливые коридорные, верные прихвостни горбуна-смотрителя Гатри, были, однако, самыми осведомленными из студентов. “Маггловский мир для них все равно что родные пять пальцев на ладони — говаривал однажды Кеттлберн. — Другие же пять — сам Хогвартс”. Увы, не нашлось третьей пятерни, чтобы по тому же почину выучить этих всезнаек манерам: — В одиннадцать часов отправление, — напомнил Том. — Не задерживай нас. Оглянувшись через плечо, он красноречиво кивнул на Кетти, правящую тележку с багажом. — Хочешь протараню тебя, Крепт? — высунулась она из-за гор чемоданов. — Учебники в этом году выдались тяжелыми — совсем как ты любишь. — Ума палата дороже... — Дороже, чем твое размазанное по земле тело, когтевранская перепелка. Джимми и Джордж моментально отпрянули в стороны, когда, разогнавшись, Кетти с силой толкнула каталку в магический ход и сама скрылась за каменным зевом стены. Том прошел следом, но прежде чем камень обступил его, Джим вытянул из кармана письмо: — Маленький подарок от Министерства Магии, Том. — В следующий раз поаккуратнее с домашним колдовством, — поддакнул Джордж. “Уважаемый мистер Реддл, Уведомляем Вас, что согласно сведениям Департамента магического правопорядка и Сектора борьбы с неправомерным использованием магии на прошедших каникулах двадцать девятого августа одна тысяча девятьсот сорок третьего года Вами без согласования были применены водные чары. Сообщаем, что по этому поводу Вам объявлено предупрежде...” Пламень сожрал бумагу, обратив закорючки канцелярских букв в золу. Разжав ладонь, Том стряхнул пепел о куртку. Проклятые министерские насекомые. Разве нет на свете вещи более нелепой, чем Министерство в глупости своей дерзнувшее следить за каждым несовершеннолетним магом, собравшимся вскипятить себе чайник? И разве не смешно поминать им водные чары, которые напоили умирающего Денниса Бишопа, тогда как его палочка ответственна за преступления, куда более страшные, чем они даже могут себе вообразить… Насекомые. Сущие насекомые. И в этом мире их не меньше чем в том, который он благополучно покинул. Префект взошел под каменную арку, навсегда прощаясь с Лондоном. Приют, детские годы и словно целая жизнь остались позади, точно сброшенная кожа, давно просящая о линьке. По другую сторону от маггловского мира Хогвартс-экспресс заливался паровым гулом, сверкая начищенной сталью и рдеющей на утреннем солнце алой краской. Издали к нему уже бежали знакомые голоса, схлестывались в ушах знакомые речи и взгляды. Нейдж Эйвери, Уиллан Нотт, Фредди Мальсибер. Друзья. Или те, во всяком случае, кого он называл друзьями. Змеиный клубок знакомых, ставших ему ближе любой родной крови. Семья Слизерин. Арэйн Ирвинг, которая расспрашивала его, как тот провел лето и Орфорд Амбридж, щеголявший в коротеньких розовых чулках, Геспеида Гамп с квадратной челюстью мальчишки и Кларисса Керроу, молча вздыхающая на него через купейное окно. Близнецы Флинт в одинаковых рубашках, широкоплечий Кэн Яксли, с ходу поднимающий чей-то тяжеленный багаж, Флавия Булстрод, нелепо зализывающая перед ним волосы, Кевин Роулсон, строящий глазки Агнии Трэверс, Вальбурга Блэк, жадно машущая ему рукой… И Кетти Коутс. Кетти, которая ждала у самого входа. Которая теперь всегда будет рядом. — Едем домой, мой Лорд? — усмехнулась девчонка. Где-то в самых уголках льдистой зелени глаз вспыхнули обведенные янтарем зеницы зверя. Не сдержавшись, Том потянулся к ней рукой и потрепал за волосы, точно кошку: — Едем домой.