Префект Том Реддл

Геллерт Грин-де-Вальд, милостью Мерлина Магистр Нового Ордена волшебников и первый Темный Лорд Нурменгарда, восседал напротив шахматной доски и улыбался ему одними лишь разномастными глазами. Белыми. Безумными. Зрачок в мутной радужке одного казался все равно что точкой. Дергался вправо-влево, вправо-влево. Среднего роста человек, плечистый и жилистый. Кожа, выдубленная на солнце, кажется твердой как сталь. И бледной — в цвет глазам. Он провел немало дней на фронте, это сразу видно. Туго зашнурованный колет и бриджи держали старика в форме, однако единственное, что в нем еще оставалось от прежнего черного волшебника, так это взгляд — тот самый, который пугал весь магический мир, едва объявлялся на первой полосе газет давным-давно, казалось, целую вечность назад. Но время немилостиво: годы унесли из него слишком многое. Сейчас перед Томом сидел все равно что мертвец, насилу поднятый из гроба и обреченный жить, чтобы увидеть свой крах. Белые волосы, белые очи, белая кровь. После Сталинграда Грин-де-Вальд казался для всех пропавшим без вести, хотя лишь немногие смели говорить о том, что он исчез навсегда. Ему довелось остаться в истории, но увы, не в главной роли, которую Геллерт так себе хотел. В роли призрака. — Прелестное дитя, ты можешь говорить на английском, я понимаю, — сказал призрак, двигая магические фигуры. — Мои люди говорят, твои друзья отказываются называть свои имена. Почему? “Разве может сказать что-то имя, "Том Реддл?"” — Том вышел вперед, потирая занывшие от кандалов руки. Железо сняли перед допросом, но Префект мог не сомневаться — оковы вновь наденут, когда он отсюда выйдет. Они всегда тяжелые — в их тяжести чары бессилия. Ноги от них затекают, а руки вечно ноют — по ночам он обдирал их до крови в попытках вырваться из тисок. Избавление от них, пускай и временное, уже радость. В его интересах было оставаться здесь как можно дольше. Префект поднял глаза к потолку. Высокие волнистые стекла вычерчивали темные силуэты шестиугольной залы. Черные горгульи подпирали свод, уходящий далеко вверх, теряющийся во тьме. Нет сомнения, это была одна из башен германского Министерства магии, по видимому, Королевская. Интересно, мнит ли себя Грин-де-Вальд королем? С тех пор как члены Ордена схватили последнего министра, Вальтера Шмидта, немецкие волшебники живут в непрекращающемся страхе. Страх — хороший учитель, но дряной владыка: вместо него Геллерт так и не удосужился никого поставить. Хаос — вот что принес он, вместо порядка, которого так жаждал чистокровный мир. — Шахматы, — продолжал призрак, дергая веком, обнимавшим мертвый глаз. — Прекрасная и умная игра, мой юный друг. Не находишь? — Он провел рукой над фигурами, в нетерпении ожидавшими приказов. — Власть… Короли и их престолы, офицеры, кавалеристы, кнехты… всех нужно пускать на битву в свой черед — и у каждого свое место. Каждый шаг в счет — каждое движение необратимо. Как и в жизни. Разве нет? Грин-де-Вальд кивнул стражам у дверей, и те силой усадили Тома за стол. — Ну что, прелестное дитя? Ты назовешь нам свое имя или нет? Вы забрались так далеко от Хогвартса, так далеко... С чего вдруг? О! От меня не скрылось, что вы необычные волшебники, иначе бы мы не сидели рядом — ни в коем разе не сидели... Черным кругом шагают немногие — вы же и вовсе не входите в число тех, кто должен по нему идти. Или ведьмы препоручили вам что-нибудь еще? Хогвартским птенцам Дамблдора они не рады, и тем интереснее узнать... Что вы искали в том лесу? Префект молчал. По лицу Грин-де-Вальда ходили желваки. — Ну хорошо, мой юный друг, — Магистр рассеянно двинул каменного кнехта по шахматной доске, навстречу черным фигурам Тома. — А эта прелестная девушка с тобой, которая ранила ногу... Ах, несчастное дитя, право, несчастное, какое горе! Рана как видно тяжелая, и без помощи она пропадет… — Голос его изображал ненаигранное сочувствие. — Что скажешь? Разве чужая жизнь стоит молчания? Твой ход. Годы, может, сгорбили его спину, но не нрав. Поганый старик и поныне сохранял привычку диктовать условия во всем. Том молча кивнул встречному кнехту сделать два шага вперед. Пешки сошлись друг с другом и остановились. — Забавно… — проговорил вдруг Геллерт, ни к кому в общем-то не обращаясь. — Самый глупый ход… и самый умный — следовать противнику шаг в шаг. Как охотник, настигающий добычу. Но я ли твоя добыча, милый мальчик? Конь Грин-де-Вальда выпрыгнул из-за спин пехотинцев и взошел на дыбы, молотя копытами воздух. Конь Тома соткался черной тенью рядом. — Я велю убить вас, — С какой-то грустью признался он и вздохнул, отправляя новую фигуру вперед. — По законам военного времени вы все равно что шпионы, и расправиться с вами сообразно — мой долг. Ради Германии... и ради общего блага. “Ради общего блага” — гласил плакат, прибитый к стене, где раньше, в бытность Шмидта, говаривали, находился список чистокровных германских волшебников. Эти слова Грин-де-Вальд велел выбить над своей крепостью Нурменгард, куда бросали всех врагов Ордена... А потом предавали смерти. Потерев ободранные руки, Том указал своему кнехту идти навстречу вражескому всаднику. — И вправду хочешь победить, как видно, — Взгляд Геллерта поплыл куда-то в сторону. — Глупое дитя, ты в ловушке с самого начала. Паучья сеть, может, и не видна глазу, но прочна, как стальные тиски. Его офицер съел черного кнехта Тома, а на следующий раз и ладью. Началась бойня — хотя Том продержался еще с дюжину ходов. Наконец, Геллертов ферзь прорвал его оборону и вышел к королю. — Шах, — безынтересно бросил Магистр. — Все же, эта игра так близка к жизни, верно? Еще один раз — и ты проиграл. Это смерть. Признай поражение сейчас. Скажи мне, юный друг, неужто ты так крепок сердцем, что переживешь гибель подруги? Неужто ты никогда не любил? Офицер Тома двинулся наискосок, отводя угрозу от короля. Фигуры, черные как и сама его злоба, осклабились противнику пиками, мечами и стрелами. — Нет. От неожиданности его ответа Грин-де-Вальд даже перестал указывать своей фигуре ход. Белый ферзь замер на полпути и уставился на Префекта с тем же неопределенным выражением, какое изобразилось у Магистра на лице. — Нет, я не думаю, что шахматы близки к жизни, сэр, — Том медленно поднял взгляд от доски. — У всех сторон одни и те же войска, все соблюдают одни правила, — Черный всадник, павший от магистровского кнехта поднялся на клетке и съел только что остановившегося на месте ферзя. — Все в равных условиях, все делают только по одному ходу за раз… — Линия темных пикинеров подняла копья и метнула железные прутики через ряды вражеских пехотинцев. Белый офицер Геллерта обернулся черным лаком и встал против короля. — Но в жизни… Можете ли вы в жизни представить, чтоб кто-то терпеливо ждал, пока вы сделаете свой ход? В жизни, непридуманной жизни, сэр, павшие, казалось, фигуры поднимаются из небытия вновь, сотни лучников бьют на поле тысячи бойцов, а офицеры предают своих королей и всаживают им нож в спину… Шах. Король Грин-де-Вальда рокировался с ладьей, защищая себя от удара. Уцелевший белый офицер пошел против короля Тома и съел одного черного кнехта. — Но знаете, в чем главном шахматы не могут быть уроком жизни, сэр? — За мертвым кнехтом выросла каменная стена пехотинцев, закрывая отход слону. — В жизни у одной из сторон всегда будет численный перевес. И неважно, сколь искусно вы играете — один гений не стоит ничего, если против него выходят сотни тысяч. Так, кажется, поразила история этого маггла Бонапарта? Вы можете раскладывать в ней величайшие военные партии, но какой от этого прок, если у вас всего один король, а против вас трое — и каждый со своей армией? Белый слон пошел на короля Тома, но вслед ему выросло еще двое. Каменные монархи разом подняли и обрушили свои мечи, и от фигуры Геллерта остался только пепел. — И какой смысл наконец, играть, сэр, честно повергая чужого властителя, если можно обернуть мечи его солдат против его же престола? — Все фигуры на доске почернели, оборачиваясь к королю Грин-де-Вальда. Кнехт двинул копьем в сердце монарха. — Не говорите мне, сэр, что вам это не знакомо. Не говорите мне, сэр, что шахматы учат жизни. Мат. Когда его возвращали в Казематы, сверх кандалов приставили и часового. Стражу редко когда препоручали туда: большею частью они с Кетти сидели во тьме вдвоем, довольствуясь компанией замковых крыс и нетопырей. Вилли, главный смотритель, заботился о том, чтобы железо для казни всегда было наточено, а погребные твари — сыты. Порой он даже серчал, что те не грызут столь счастливо подвернувшихся пленников. “Сейчас Кусака не в лучшем виде, — объяснял он, лаская гигантскую летучую мышь с полчеловека ростом. — но ежели кровушку вашу пустить, да сахарком сдобрить, вы мамку звать будете“. В эту ночь Кусака так и не появился: вместо твари грязный сквиб оставил им радио. Маленькая железная коробочка была на удивление голосистой. “Магглы кличут его “Глотка Геббельса”, мертвецы, — гыкал Вилли, включая им на ночь нацистские радиостанции, чтоб перебить сон. — Если у вас не усохнут от Глотки уши — дайте знать. Орите во все стены, хе-хе. Впрочем, все равно бесполезно — старину Геббельса еще никто не перекричал!” Страж зажег факел и привязал цепь Тома к большому стенному кольцу, через которое были продеты оковы Кетти. В купольные своды из камня бился металлический голос “Вечерней Германии”: Visier und Ziel sind eingestellt Ade, ade, ade, Auf Stalin, Churchill, Roosevelt, Ade, ade, ade, Es geht um Deutschlands Gloria, Gloria, Gloria, Sieg Heil! Sieg Heil! Viktoria! Sieg Heil! Viktoria! — Ой, да заткни его, заткни, драккл тебя дери! — мучилась девчонка, заслоняясь руками и коленями от света. Ей больно и, наверное очень, раз та пробудилась в столь поздний час — ночами даже звон кандалов не мог ее пронять. Рана на ноге девчонки взбухла и посинела. Как-то Кетти призналась, что перестает ею двигать. Большей частью она спала, иногда, правда, и ее, взяв с обоих сторон под руки, водили на допросы, но все без толку. Ее Лорд молчал и она молчала вместе с ним. Во все остальное время Кетти лишь неподвижно сидела, опершись о каменную стену, глодая боль и кусая губы. — Bitte... Ausschalten. Du verstehst? Понимаешь? Выключи радио.... Ausschalten. К удивлению Тома, радио и вправду выключили. Взмахнув его палочкой, из каменного хода показался привратник со слугами, а вместе с ними и Вилли. Толстый, лысеющий сквиб, не вылезавший из своего засаленного колета, передал свечу часовому и двинулся к темничной клети. — Завтра день вашей казни, мертвецы, — Улыбаясь, Вилли начинал походить на свинью. — Возьму в счет как ваше последнее желание, хе-хе! Их волшебные палочки Вилли отдал слугам, припасы скормил Кусаке, а валенки в первый же день стащил прямо с ног, чтоб выделать на меха. Обращался же он с ними ничем не лучше, чем с покойниками, не забывая по тому же почину и величать. Благословение Мерлину, перстень Тома не сильно его заинтересовал. Воскрешающий камень, как и прежде никем не узнанный, валялся теперь где-то среди хлама заключенных в калитке смотрителя. “Вещи мертвецов, — так он их называл. — А зачем мертвецам вещи, хе-хе! Со мной им надежнее будет”. Однажды Вилли показал мертвецам своих красавиц. “Вон Правая, а это вон — Левая, — объяснял он, целуя магические серпы. — Острые, гладкие: вжих — и нету тебя. Они заберут ваши головы, когда Лорд Грин-де-Вальд скажет”. Тому редко удавалось видеть Обезглавливающие серпы. Выкованные из одного бруса металла и заговоренные чарами, они даровали шее казненного стальной поцелуй. Вилли, по словам некоторых служек, каждую ночь точит их, словно к свадьбе готовит. Это в некотором роде так: серпы-побратимы, слитые тесной магической связью, вершат в момент убийства нечто схожее с соединением душ. Почувствовать на своем горле их ласки Том, однако, не хотел. — Милорд Грин-де-Вальд добр, мертвецы, — Вилли ткнулся пузом в железные прутья. — Магистр пожелал вас кормить. И хоть, сознаюсь, мне не нравится, что мертвецы этой ночью будут есть почище живых, противиться Лорду я тоже не могу. — Но можешь зато разбавить наши харчи ядом, — предложила Кетти, невесело улыбнувшись. — Я буду сладко подыхать, зная, что умираю от жареного окорочка. Яда не положили, как не положили и окорока. Вместо привычной кислой кашицы и черствой краюхи их ожидали рыба, свежий хлеб, пряная баранина, репа, морковка и даже свекольный сок. Невзирая на ломоту в ноге, Кетти лопала все без разбору, разрывая крепкими белыми зубами жилистое, свежеиспеченное мясо. Том же едва притронулся к пище. Ни сон ни голод больше не одолевали его с того самого момента, как он создал второй крестраж. И страха как не бывало. Том не понимал уже чувств в той мере, в которой понимал раньше. Интересно, а помнил ли их вообще тот Том, который остался частицей его дневника, тот Том, который был пленен им в Воскрешающем камне? Будут ли те души под стать ему? И воскреснут ли… по его смерти? Тому было страшно даже подумать. Что станет с ним, когда железные клинки сойдутся над кожей и отделят душу от тела? Возродится ли лорд Волан-де-Морт из собственного дневника, оставленного в Подземельях Слизерина за тысячу лиг отсюда, или же оденет новую плоть прямо в чулане Вилли... и узреет со стороны себя, мертвого и обезглавленного? Возродится ли Лорд Волан-де-Морт? И если да, то ему нечего бояться. Если же нет… Смерть, безраздельная и вечная, затянет белый мир навсегда. Свиная рожа Вилли будет последним, что он увидит в жизни. И потом конец. Холод. Тьма. Ничто. Последний ужин кончился. Щелкнув рубильником, Вилли обрушил на и без того мрачные своды черную ночь — лишь факел в стене слабо блестел вдали, облизывая квадратное лицо часового с боевой волшебной палочкой наизготовке. Кетти брякнула цепями, подползая ближе. — Ну вот и все, мой Лорд, — девчонка потерлась о Тома плечом. От нее пахло свеклой и мясом. — Последняя ночь в моей жизни — и в одной из твоих. Смерть уже изласкала тебя однажды, скажи, какова она? Холодно? Больно? Или, может, никак? У меня с этой сучкой свидание на рассвете — думаю, будет полезно знать, как ее ублажить. — Не у тебя одной, — дернул ртом Том. Перед ним рисовались картины недавних созданий крестража: в малые Вальпургии и под Хеллоуин, в Тайной комнате. Каждый раз он немного умирал, но каждый раз и смерть была не настоящей. Он платил смертью других за то, чтоб отвадить свою собственную — умирал не он, а та часть оскверненной убийством души, что тяжестью порока больше не могла отойти в иное место. Теперь же настал черед его души. Его собственной. — В таком разе забудем же о смерти, мой Лорд! — Кетти прильнула ближе, дохнув ему в самое ухо. — Впереди целая ночь, чтобы унять наши горести. Девчонкой я думала, что скончаюсь от сумасшествия. Змеиная плоть однажды оденет меня целиком, и я обернусь зверем, позабуду людскую речь — что этого страшнее? Я перестану мыслить, перестану быть — перестану даже понимать, что значит это. Но явился мальчик, который умел общаться со змеями, который принес клятвы в заботе и верности к своему слуге. Который обещался говорить с ним, даже когда последнее людское слово смолкнет, — Копна золотых волос легла Тому на плечо. — Я счастлива, что умираю с моим Владыкой. Том дотронулся до вихров девчонки и потрепал их — точно как любимой собаке. — Я отомщу за тебя… когда вернусь. — Сожги мое тело, — бросила она, дернув губами. — Никаких гребаных могил — предай пламени, как настоящую ведьму. Хочется умереть так. — Хорошо. — И… мой Лорд? Раз уж мы заговорили о последних желаниях… Брюхо мое сыто, но нутро теперь терзает новый голод. Не против утолить его со мной? Этой ночью? — О чем ты? — Лорд-дикий-волчонок, как же тебе объяснить… — Кетти мучительно улыбнулась, закидывая голову к стенному кольцу. — Не верю чтоб ты не знал, как сладко быть в чужих объятьях и миловаться при луне. Смерть студит любую страсть, но хватит о смерти — к черту ее. Пока наши души еще в наших телах, давай посвятим оставшиеся часы жизни. Влажный язык Кетти прошелся по мочке уха, и Том отстранил голову. — Нет. Как ты можешь думать сейчас о таком?! — Только об этом,— совершенно серьезно сказала она. — Иначе о чем вообще может думать человек в такой момент? — Люди глупы. И слепы, — огрызнулся Том. — В час кончины угождают страсти, в смерти — любви. — “Любовь” — слишком сильное слово, — Девица брякнула цепями, приобняв Тома за плечо. — Я предпочитаю: “секс”. — Спи, Кетти. К утру желание пройдет. — Хе-хе, к утру у меня пройдет все, включая гниющую ногу, а отоспаться я могу и на том свете. Каково это, мой Лорд, не видеть сны, не желать есть и пить? И жизнь ли это, пускай и вечная, без смертных радостей. Кто мы, в конце-концов, без них? Том двинулся в сторону, чтобы скинуть девчонку с плеча, но ободрал ноги в оковах. — Цепи у нас единые, мой Лорд, — улыбнулась она. — Так что не запутаемся. А коли уж и нет: сплестись с тобою сталью и железом тоже сладко. — Кетти потерлась плечом о его спину. — Подумай только: ночь еще длинна, а мой огонь погаснет лишь к рассвету… Факел бросал неровные тени, раскрещивая их лица длинными прутьями решеток. Ноги затекли, рукам было больно. Префект бессильно выдохнул, обращаясь взглядом к потолку — свод был черный, в цвет потемневшего пепла. Когда он прислонялся к стене руки начинали неметь, когда менял положение — обретали чувствительность, и он скрипел зубами, чтобы не заныть. Может, цепь бы и поддалась, не будь на нее наложено Бессилие. Отпереть дверь, расплавить замки, убить стражника… а потом что? Сколько он мог видеть, замок огромен — город, стало думать, еще больше. Здесь, в Берлине, у него нет ни друзей, ни связей. Даже языком Том не владеет. И Кетти… придется ее убить, чтоб не мучилась. Впрочем, они оба вряд ли убегут далеко — ноги Тома ненамного опередят девчонку. Изнеможение все же пересилило боль, и он впервые за долгое время погрузился в забытье между сном и явью, подрагивая в цепях при каждой судороге, сводившей икру. Из полудремы его выдернула Кетти. Грязно-зеленые глазки девицы блестели во тьме с какой-то затаенной радостью. Как он понял, прошло совсем немного времени: даже часовой еще не успел смениться. — Слышишь, мой Лорд? Там, за кирпичами… Том напрягся всем телом, приложившись к стене — теперь и он чувствовал. Гул, движущийся сквозь камень, дрожащий, завывающий по ветру, как волчий стон. — Сирена, — догадался он. — Это… — Воздушная тревога, мой Лорд, — улыбка Кетти просияла от уха до уха. — Наши город бомбят! В следующий миг подземелье огласилось металлическим голосом репродуктора: — ACHTUNG! LUFTALARM! ALLE DRINGEND ZU VERLASSEN! LOSS! LOSS! LOSS! Высоко над ними пронесся гром, и с потолка посыпались ошметки штукатурки. Земля на один короткий миг подпрыгнула, штыри темничной клети дернулись вверх — маловато, для того чтобы бежать человеку, но кошке — в самый раз. Или змее... Часовой, потеряв бдительность, на секунду опустил палочку. — Скажи ему, что тебя сильно ранило, проси помощь! — быстро приказал Том. — Hilfe, es tut mir weh! — закричала Кетти. — Hilfe, es tut mir weh! Верзила Грин-де-Вальда отрицательно мотнул головой, буркнул что-то под нос и сплюнул. — Он... В общем, и так понятно, что ему плевать, — перевела Кетти. — Кричи, что умираешь, — настоял Том. — Скажи: если он не подойдет, Грин-де-Вальд никогда не узнает наших имен. В этот раз стражник пронялся. Пол, однако, успел еще дважды вздрогнуть от бомб, прежде чем тот смог, покачиваясь, дойти до железных ворот. Только бы успеть… Каменный потолок изошел беспрерывным топотом, в подземных ходах бежали эхом испуганные голоса. — Genannt werden! — бросил он нетерпеливо. Знакомые слова. Пять дней назад Префект слышал в албанском лесу точно те же. Но теперь он заготовил на них ответ. — Я — Лорд Волан-де-Морт, — с расстановкой проговорил Том, неотрывно глядя во врага, пробиваясь в его разум, чтобы заставить часового окаменеть. Нечто зеленое дернулось лентой во мраке, вышло из узкого приподнятого хода — еще миг, и оно обвилось вкруг ноги, вонзилось клыками в бедро, в ребра, а затем и грудь стража. — А это Нагайна, шестой Вальпургиев рыцарь, сэр Кетти Коутс Проклятая, поцелованная роком Аспида. — Змея оплела мужчине грудь и рванулась к горлу. Брызнула кровь, пол окрасился алым. — Приятно познакомиться... Потянувшись меж прутьев, он вырвал из коченеющих рук волшебную палочку. Тис, десять дюймов. Легкая, прочная, приятно греет ладонь. Коротким взмахом, Том оборвал свои цепи, поднялся, но, сделав вперед два шага, снова упал. Кровь прилила к конечностям, иглы кололи суставы — ходить без помощи было тяжело. — Лезь на меня, — приказал он змее, и Кетти обвилась вокруг горла, сбросив на его плечо израненный хвост. Двери слетели с петель, из подземного хода раздались крики — мешкать было нельзя. Сжав палочку в кулаке, Том дошел до будки смотрителя и пошарил в вещах мертвецов, взял кольцо и матерчатый рюкзак, помеченный символом Даров Смерти, накинул широкую, не по размеру, форму с повязкой в виде загнутого креста в белом круге и набрал в карманы немного наструганной колбасы — видно, охранник в спешке покинул свой пост, даже не притронувшись к ней. — ACHTUNG! LUFTALARM! ALLE DRINGEND ZU VERLASSEN! LOSS! LOSS! LOSS! В коридоре на мгновение мелькнула перепуганная свиная рожа Вилли. Красная лампа бросила на распухшие щеки смотрителя длинные, глубокие тени — можно подумать, он увидал перед собой мертвецов. — Твои мертвецы ожили. Crucio! — выкрикнул Том, и жирдяй немедленно бросился на пол, корчась в агонии. — Говори, где наши палочки! — Босой ногой он надавил ему на грудь. — Хе-хе, ничего я не скажу мертвецам. — Говори, — Не дождавшись ответа, Том потянулся к сознанию толстяка. Из ноздрей пошла кровь, Вилли не сдержал крика. — Говори! — Я отдал их Ганту и Гюнтеру, — прохрипел он, закатывая глаза. — Ганту и Гюнтеру. Сейчас они в убежище. Я шел к ним. — С-скорее уж драпал как пос-следняя крыс-са. Мой Лорд, позволь убить этого жирного трус-сливого сквиба! Одной рукой Том остановил морду Кетти, а второй выбросил перед собой палочку: — Imperio! — Сняв ногу с тюремщика, Префект двинул тому в ребро. — Вставай! Иди к телефону и вызывай их! Всей прислуге вели спускаться вниз. Через несколько минут в коридоре вновь раздались шаги. Оба привратника вбежали в проход и вслед им ударили две яркие, зеленые вспышки. Подобрав с мертвых палочки, Том снова толкнул Вилли. — Показывай дорогу..., — “На выход”, — хотел сказать он, но тут же остановился на полуслове. Нечто мокрое стекало по плечу, липло к коже — змеиная кровь. Кетти спрятала свою мордочку в кольца и занялась судорогами. — …в стойбища, — приказал Том. — На конюшни Грин-де-Вальда. Веди! Главный конюх бежал по внутреннему двору в укрытие, когда, вслед воздушной сирене, его настигли две короткие искры: красная, а затем и зеленая. Вызнав все, что ему было нужно, Том ступил по холодеющему трупу под каменную арку, к замковым хлевам. Безлунная ночь скрывала их от глаз, бросая на землю длинные тени сугробов; за бойницами спешно накрывали светомаскировку солдаты. Самолеты Союзников, серебристые в свете огней ПВО, крестили черное небо, унося с собою облака. Свистящий гром катился по предместьям Берлина, убивая людей. Том с улыбкой вспомнил, что точно так же шел по вечернему Лондону, гадая, врежется ли в него шальная авиабомба. — Здесь, — кивнул он, заставляя Вилли открыть стойло. Руки жирдяя тряслись, поворачивая снятый с мертвого конюха ключ. Белоснежный единорог, лишь краем гривы тронутый алой кровью, выскочил на свет, едва поддались двери. Жадно фырча, он загарцевал по стылой земле. — Лорд Реддл? — Лрейг запрядал ушами. — Пришли меня спасти? “Если бы”. — Нести нас можешь? — вместо ответа спросил Том. — Одним нам не убежать далеко. Проклятый жеребец, казалось, даже оскорбился. — Слуги Леса несут вдесятеро больше, чем ваши чалые лошади, и скачут быстрее ветра. Садитесь, темные волшебники, и сами увидите. Том быстро поклонился единорогу, и вскочил на коня, ударяя тому по бокам — неумело, как мог. Двор уже наполнялся криками, а позади пробила магический купол очередная бомба. Взрыв дернул почву из-под ног, сирена смолкла, рухнув башней на крепостные зубцы. — Отворяй ворота! — скомандовал Том, наставив палочку на Виллину глотку. Сквиб, дернувшись от заклятья повиновения, кинулся к затворному рычагу. — Пошли! — Он из последних сил сжал бока коня. Решетки поднялись, Лрейг рысью взял с места, а Том выхватил с пояса тюремщика Обезглавливающие серпы. Сталь, точно того и ждала, соединилась на жирной глотке, хвост и круп коня окрасились кровью. В следующий миг ветер подхватил их, и проклятый единорог, точно демон, устремился вперед по темным улочкам за голым снежным полем. Бомбы летели на город, остовы домов и церквей щерились железными прутьями сквозь тени. Берлин, серый, ровный, квадратный, побеленный инеем, стонал пропеллерами и хрипел пулеметной очередью, отбивая налет. Мостовые раскрашивало пламя. Огни противовоздушных расчетов, точно кинжалы, прокалывали небо, щупали мрак, гладили высоко поднятые аэростаты. Том прильнул к коню еще сильнее, закрываясь от летящей навстречу пыли. Они мчались прочь, все дальше и дальше от взрывов, где сейчас разгорался настоящий пожар — костер в несколько метров ростом облизывал здания, как спичечные коробки, метался искрами из стороны в сторону, превращая столицу Германии в волнующееся огненное море. Навстречу им выехала пожарная машина. Красно-белое, расплывчатое пятно промелькнуло меж глаз и растворилось позади, даже не обратив внимания на двоих темных магов верхом на единороге. Скоро дома пропали, и вокруг сомкнулись узловатые дубы и высокие сосны. Деревья поскрипывали льдом при каждом вздохе ветра, сплетенные ветви царапали лицо. “Скорей бы кончился этот лес”, — молил про себя Том. Ему казалось, сами чащобы встали на сторону Грин-де-Вальда, чтобы остановить их. Но постепенно красное зарево пропадало из виду, город оставался позади, сирены затихали. Может, псы Геллерта, занятые своим замком, и не развяжут погоню. Как знать? Кетти, свившаяся на его плече, дрогнула от боли и сызнова стала течь кровью — теперь уж сильнее. — Стой! — приказал он, осаживая скакуна. Том откинул назад мокрые от пота волосы, слез с коня и повел их с дороги. — Остановимся тут, дождемся рассвета. Не годится блуждать во мраке — мы не знаем эти места. Сняв с себя Кетти, Префект осторожно положил ее на землю, разогрев от снега. Змея медленно обращалась девицей, ворочаясь в чалой поросли, шипя и свиваясь кольцами. Наконец, одевшись в человеческую плоть, она кисло дернула губами. — Это конец, мой Лорд? — Рана стала глубже, а скачка ее надсадила. Во рту, красном от крови, застряли куски мяса. Приложив руку к грудине, Том почувствовал, как сбивается сердце девчонки. — Да, — собственный ответ оледенил ему глотку. — Ты умираешь. Кетти обвела дугу глазами, влажными от слез и красными — от крови. — Ну что ж, время прощаться — так мне кажется. Было честью служить под твоим началом, мой Лорд, — Холодные пальцы сжали его ладонь, привлекая к нагой груди. — Напоследок, может поцелуй? Не... укушу… не бойся. — Нет, — Том отдернул руку и поднял магический серп. — Береги силы, Кетти. Не говори. Склонившись перед Лрейгом, он подозвал коня ближе и погладил тронутую скверной гриву. — Мне нужна твоя кровь. — И проклятие, стало быть? — Единорог невесело фыркнул, положа голову рядом с Кетти. — Она сразится роком, лорд Реддл. Вечная ночь и вечная тьма. — И вечная жизнь, — твердо добавил он. — “Вечная” — вот что важно. Том медленно рассек шею скакуну и подставил руки под рану. Ладони оросились теплой, серебристой кровью — густой, как сальное молоко. И такой же приятной на вкус. Он приподнял девицу за голову и напоил. "Ничего, — сказал ей Том. — Дважды проклятым стать нельзя". В свете луны кровь блестела темной радугой, разводы отливали металлом, пачкали шерсть, склеивали пальцы…