Префект Том Реддл

Сильно подросшие волны качали палубу из стороны в сторону. Ветер хлестал, словно бич, провожая отходящие с доков корабли. “Пусть себе хлещет, — думал Том, перегибаясь через борт назло непогоде. — Теперь уж поздно буйствовать”. Сжав зубы, он смотрел, как пропадают вдали сутулые домишки с высокими крышами, треугольные шпили башен, угловатые мосты, а вместе с ними и Европа, покоренная Грин-де-Вальдом. Черный, клубящийся дым, видимый лишь взору волшебника, провожал Префекта тенями-щупальцами; серый, в цвет пепла, снег погребал под собою нацистскую Германию. Он не чувствовал холода — лишь укусы метели, да ожоги от снежной крупы, что иссякала лицо. Боли же не было совсем, словно чью-то чужую кожу терзал быстрый, воющий лед — не его. Только поражение. Лишь это, единственное, ранило Тома. Саднило, словно нож, повернутый в животе. Только поражение... Вцепившись в оледенелые поручни, он смотрел, как удаляется от него мечта и не мог ничего поделать. Там, за упрямым Гитлером, за обжигающей войной, все еще лежало сокровище, цена которого для Тома теперь никогда не будет слишком высока. Диадема Кандиды Когтевран. Дар, призванный в вечности оберегать часть его души. Священный дар. Много ли таких еще носит волшебный мир? Тому не суждено было даже до него добраться. Схваченный Геллертовыми псами, брошенный в темницу, он только и мог что терзать свою гордость в кандалах, да бряцать цепями — много ли в цепях чести? Плен он и есть плен. Мерзость. Наперекор усиливающейся вьюге, Том подставил лицо ветру, и тот с благодарным нетерпением двинул ему в челюсть. “Поделом”. День они добирались до Любека на поезде, и еще пара суток ушла на сборы. Наконец, корабль под громким шведским именем “Сведеборг” должен был отправить их домой. Всему миру его пассажиры известны как английские иммигранты, возвращающиеся в Британию из Стокгольма, дабы воссоединиться с семьей, и только нацисты знают, что их истинное воссоединение произойдет лишь с немецкой агентурой, тайными осведомителями и шпионами, помогающими Гитлеру выиграть эту войну. Волки идут к ягнятам на поклон, оборачиваясь в ягнячьи шкуры. Свастику прячет желтый крест, за которым так удобно выгибать свои шипы. Впрочем, все равно. С этим карнавалом можно смириться. Мириться с поражением труднее. Склизкий холод, гораздо страшнее того, что воцарился на море, тек внутри, пробирался к горлу. Желчь терзала грудь, а в животе словно клубок змей шевелился. Пусть ему и досталась свобода, из этой битвы бежит он, а не Геллерт. Чертов Геллерт Грин-де-Вальд... Даже когда немецкий берег полностью скрылся из вида, Том упорно продолжал смотреть в его сторону, нехотя отпуская, как нищий отпускает вырванный кусок хлеба. Жадно. Упрямо. Со злобой. Это зависть. Страшная, неумолимая. Удушающая. Впервые, как он увидел черный вихрь, воздевшийся над Берлином, эту упавшую на Европу длинную тень, Том не мог признать покоя. Восхищение мешалось со страхом, страх — с ненавистью. Ненависть питала гордость. Не бывает двух солнц на небе, как и двух Темных Лордов на земле. Дни Грин-де-Вальда сочтены, но даже на последних своих днях он производил (хотя бы и в магии) большое впечатление. Околдовать почти весь континент, взять власть над миллионами людей, заставить их слепо прислуживать темной силе… Том не мог даже помыслить о таком. И все же, Геллерт просчитался: нацисты слыли ненадежными союзниками. Гитлер ни за что не отдал власть над Германией магам, как тот хотел, и всячески пытался ограничить их, так что во все последующие дни Ловцы Смерти сторонились своих беглецов как огня. Свастика тому виной, или может, тем просто наскучило гоняться? Как знать... Тревога грызла Тома, как старая, беззубая собака. Что если его только обманывают, играются с ним? Что, если Геллерт лишь оказывает себя слепцом, на деле занося руку для нового удара? Что, если... — О чем думает мой Лорд? — Ни о чем, Кетти... — Что, если это он — тот темный владыка, который войдет в историю, так что Волан-де-Морту никогда не подняться к его вершинам? Сжав зубы, Том до крови прикусил щеку. Не больно. Совсем не больно. Будто чужая щека то была, не его. Только медь цвела на языке. Тоже чужая. — Возвращайся в каюту. — Не могу, — Девица угрюмо повисла на перилах, водя носом по стали. — Мне херово. Море за бортом шло мелкими барашками. Льдистое, неживое солнце, цветом не краше покойника, полоскалось в воде, рябило на гребешках волн. Потянувшись к карману, Том достал наструганной колбасы, оставленной им еще с темницы. — На, поешь, — протянул он ей. — Полегчает. — Не хочу. — На моей памяти ты впервые отказываешься от еды. — Меня не мучит голод, мой Лорд. Ты хочешь позаботиться, знаю, да только не так это делают, — девица вздохнула. — Эх, надраться бы: в душе точно пустыня свищет — залить ее надо... И без легилименции Том мог понять, какой звереныш свернулся у нее в мыслях. Девчонка потеряна, подавлена убийством друга, но слишком горда, чтобы выдать в себе горе. Кетти скорее проглотит его, чем признает, что то ее мучит. Настоящий рыцарь. Ветер румянил ей щеки, но был бессилен поступить так же с ее душой. — Темная сила не будет подчиняться, если заметит, что у тебя хоть раз дрогнула рука, — сказал Том, не отрывая взгляд от горизонта. — Как хищник, она рыщет до слабости, и только ждет момента, чтобы вгрызться в глотку хозяина. Не подпускай ее близко, иначе сгинешь в тенях. — Это каких же, мой Лорд? Какие тени еще страшнее тех, что уже меня оплетают? — Вымученная улыбка явилась на ее губы. — И разве так ужасны их силки… “Ты даже не представляешь, глупая девчонка”. Размахнувшись, Том с гневом отвесил ей оплеуху. Щеки Кетти выстыли от слез, а губы увлажнились — от крови. — Соберись! Время горя еще не приспело. — Может и так, только горе никогда не считает часы, мой Лорд, — отерев кулаком губу, девица выпрямилась, как ни в чем не бывало. — Время же, что сучка: бесстыдно течет да дразнит нас, раздвинув ноги. На что ж откладывать свои чувства? “На Смерть”. — Чувства опасны. Стерегись их. — Так же мой Лорд стережет их, вперив глаза туда? — Кетти кивнула в сторону Германии. — Об этом ли он думает? О смирении? “Гадюка”. — Ненависть — другое. — Все едино, мой Лорд, — Сплюнув розовой кровью за борт, она покачала головой. — И как я не могу перестать думать о Кроккете, так и ты — о Грин-де-Вальде. Страсти, такие разные, в сущности, всего лишь страсти. — Я не завидую Геллерту, — прошипел Том. — Как и я — Кроккету. Чего взять с мертвеца? Но мертвецы, что тени: порой кажутся больше своих хозяев. Знаешь, Винки ведь научил меня всему в квиддиче. Первый квоффл, первый полет — все это он. И капитаном я сделалась по его внушению. Славный малый. Мы вздорили бывало, ссорились, потом опять дружились, но никогда чтоб… — В глотке ее точно ком застрял. — Ах, зачем мы все таки любим, мой Лорд? — Незачем, — Том потрепал девчонку по плечу своими бледными, покореженными крестражем пальцами. — Просто так легче жить. Слабым. — Все мы хотим ими побыть. Пусть и на мгновение… Набрав в грудь воздуха, она тихо пропела в море: — Ветер шумный на мгновенье, Дарит теплый бриз. Стать природы упоенье — Ах, какой сюрприз! Сюрприз в самом деле. Слышать все это, пока настоящий ледяной ветер сдирал со щек кожу. Префект даже заставил себя улыбнуться. — Что за песня? — Винки научил. Это его любимая. Мы как-то сидели под деревом, кушали персики, а он напевал. Я тогда пошутила, что у него щетина, как персиковый пушок. Смешно же, мой Лорд? Кроккет смеялся. Смех у него сучий, конечно, но ласковый. Мы валялись в траве до самого утра, так что вымокли, как драные кошки. Винки, чертов романтик, грел меня собою и песней. Холод колотит до самой жопы, а он поет, представляешь? — Взгляд девицы помрачнел. — О теплых краях вечной весны, где нет снегов, и никогда не наступает даже лето; о мире без тревог и грусти... — О мире мертвых, Кетти, — оборвал Том. — Без тревог мы все равно что мертвые, погребенные землей. Живых заботит боль. И смерть. — Порою слишком много их. — Для тех лишь только, кто боится и того, и другого, — Префект сжал пальцы на ее плече. — Слабые бегут от них в чужие объятья, глупые ищут спасения в воображаемых мирах. Но только истинные повелители Смерти смотрят ей в лицо и укрощают мрак. Только сильные принимают бой. Смахнув слезу кулаком, Кетти прижалась к нему и обняла рукой за шиворот штормовки. — Достанет ли нам стать сильными, мой Лорд? — Достанет ли нам стать жестокими — вот что ты должна спросить, — сказал Том. — Приспеет время, и, если мы будем готовы, наши враги захлебнутся в собственной крови. — Когда же? — Зеленые глаза девицы жадно блеснули. — Когда мы узнаем, что наш час пробил? Префект вновь посмотрел вдаль — туда, где за пологом снежных туманов корчилась в муках обескровленная Европа. Узелки, в которые стянуты нити времени, казалось, на мгновение ослабли, и он смог увидеть будущее. Смерть и война, черные длани, тянущиеся над миром. Видения, одно за другим, устремлялись в сознание, рисуя картины столь желанной мести. Его тень заслоняла Грин-де-Вальда и любого из волшебников, когда-либо живших на земле. Сила пенилась и клокотала внутри, прося вырваться на волю. Били молнии. Тучи зловеще громоздились на красном небе, а из раззявленного человеческого черепа выползала змея. Блажь, конечно. Но такая красивая. — Скоро. Очень скоро, Кетти... Дни сменялись ночами, пока корабль нес их прочь от Европы. Округлившаяся луна плыла вместе с ними, смотрела на море припухлым кошачьим глазом. Вечерами, когда никто не видел, Кетти выгуливала Лрейга, чтоб тот размял копыта. Проклятый единорог, незримый для глаз магглов, бродил с проклятой девчонкой по палубе и шептался, заставляя спутницу всякий раз краснеть и улыбаться. Что ж, пусть лучше так, чем видеть своего рыцаря в печали. Украдкой, Том бывало и сам слушал их разговоры: “Понимаешь, Лрейг, я люблю его, — сознавалась как-то Кетти, почесывая жеребцу за ухом. — Да только все равно это, что любить камень. Мой Лорд сух, как кость, и по костям вздыхает чаще, чем по плоти.” “И кости болят, бывает, — замечал на то Лрейг. — Лорд Реддл не из тех, кто раскрывает свою душу.” “Ну конечно. Он из тех, кто потрошит ее ножом.” “А уж это — почти что раскрывает”, — заржал конь. Британия показалась на третий день, когда небо почернело на востоке и побагровело на западе. Проступили звезды — яркие, почти как разожженные костры. Это, может, и порадовало бы Тома, но он совершенно отказал себе в удовольствии. И так много времени потеряно — нечего веселиться. Будь его воля, “Сведеборг” плыл бы и днем, и ночью, загоняя кочегаров до смерти, но оказывать себя в магии столь явно чревато. — Собирайтесь, — лишь бросил он спутникам, когда нашел тех на палубе во время очередного променада. — Сойдем еще до причала: возьмем шлюпку и догребем до берега. Никакой магии. — К чему такая осторожность, мой Лорд? Эдак и жизнь не всласть, если тебя не может сцапать какой-нибудь сучий мракоборец. Рот Тома сложился в жесткую, прямую линию: — Собирайтесь. Я не хочу объяснять перед Министерством, где, во имя Мерлина, мы пропадали все эти каникулы. — И не придется: Фредди и Нейдж нас прикроют, — Девица отмахнулась. — Не им ли ты наказал изображать, будто мы проводим время у Уиллана в поместье? — Лучше все же, самим добраться до них, — упорствовал Том. Как не понимает девчонка, что скоро во всех немецких газетах растрезвонят об их сражении у шведского посольства? — Сядешь на весла. Украсть шлюпку не составило труда. Лодку подхватывало течение, бросало в стороны, но на короткий миг море принадлежало только им троим. Шел мелкий снег, уключины скрипели на морозе. Над водой поднимался туман. Добравшись по слабым огням ПВО до берега, они преодолели еще пару лиг и обошли причал, чтобы не попасться вездесущей маггловской полиции. По левую руку обрывалась земля, суденышки уэстклиффских рыбаков возвращались с последнего лова, виляя по Темзе юркими морскими ящерами. Тьма обступала Лондон как черное, душное покрывало: светомаскировка на окнах стелила грязным фетром обклеенные плакатами дома, и при каждом разъезде маячил полосатый шлагбаум с британскими солдатами. Ну конечно: комендантский час. За время своего отсутствия он уж позабыл эту маггловскую причуду. — Центр перекрыт. Пойдем в обход. Узкая Лонсдейл-авеню тянулась вдоль кладбища и потрепанных бомбежкой кварталов Истхэма. Свернув за угол старого обувного магазина, с крыши которого теперь торчал зенитный расчет, Том постучал волшебной палочкой по камню. Кладка подалась внутрь, собирая кирпичи в подобие арки. — Добро пожаловать в “Белую Виверну”, сэр… — проскрипел голос привратника с мясницким топором. — Вам поесть или выпить? — Сову, — коротко приказал Том. — Да пошустрее. Письмо не терпит. Понимающе склонившись, лысый урод удалился. Вернув взгляд Кетти, так и стоявшей на месте с безмерным рюкзаком наперевес, он озадаченно изогнул бровь. — Пойдем. Никогда не была в “Белой виверне”? — Это… там, где ящериц разделывают? — А еще тех, кто задает слишком много вопросов. Пошли. “Белая виверна” ютилась на отшибе Лютного переулка, в проходе между домами, у потрепанной лавки Маркуса Скаррса. Заброшенный угол, но лишь для тех, кто не знал, как его найти. Магглы никогда не забредали сюда, сворачивая от Истхэмского кладбища на старые торговые ряды, так что всем, кто пожелал бы оказаться неизвестным, лучшего места в магической Британии было просто не сыскать. Мракоборцев, работников Министерства, да и просто порядочных людей здесь испокон веков не бывало. Том нагнулся, проходя в парадную. С гнилых деревянных балок свисали красные тряпицы и цветы, между плитами на полу рос мох, зеленый и фиолетовый — все как и запомнилось ему с прошлого раза. В этой таверне время будто остановилось. Тот же сальный, закопченный гарью потолок, те же грязные, но много раз оскобленные стены. Кривые, змеистые свечи на столах не столько светили, сколько чадили, пробиваясь редкими алыми брызгами огня и раскрашивая помещение в цвет зверя, по которому то было названо. Вместо эльфов тут сновали уродистые карлицы. Сгорбленные девы разносили вино, эль и пахнущий мятой напиток со льдом. В столь поздний час был занят едва ли один столик из десяти. Выбрав место, Том повел Кетти в укромный уголок, которыми изобиловала “Виверна”, и сел спиной к стене. Когда амбал с топором принес чернила и пергамент, он принялся за письмо. Бурые разводы хлопьями летели с листа: “Прибыли. Готовьтесь встречать. Лорд Волан-де-Морт” — Отправь первой же совой, но только вместе с остальными — незачем ей в одиночку на мороз соваться, — приказал Том. — И накажи, чтоб доставили Уиллану Нотту прямо в руки. Ладонь громилы раскрылась в просящем жесте. — Руки-то, руки, да не мешало б их чем-то сдобрить. Для начала мои. Чем расплачиваться будете, сэр? Том встряхнул безмерный рюкзак Кетти. — Этим. А на сдачу неси сюда ужин: мой рыцарь голоден с дороги. Им подали теплую лепешку, колбасу с медом и селедочный суп. Свои тарелки Том тотчас отставил прочь, предоставляя Кетти одной уминать еду. Девица почти с жалостью вздохнула, заглянув ему в глаза. — Эх, запить бы это все… Префект сердито дернул ртом. — Супом запей, — Не хватало еще, чтоб его рыцарь надирался тут с горя. — А будет мало — корыто на улице. — Мой Лорд жесток, — Не отрывая от него взгляд, Кетти вгрызлась зубами в темную колбасу. — Но ему ведь нравится, когда я так делаю, верно? Как упираюсь, рву, подобно зверю, чью-то плоть... — Зеницы девчонки раскрасило жидкое золото. — Это ведь в чем-то сроду страсти. Крепкие, белые зубы, точно специально дразнили его, неспешно прокусывая мясо, а ее верхняя губа приподнималась, вздрагивала, как у волчицы, нарочно обнажая их. В месте, где Том ударил девчонку по лицу, теперь игралась уже совсем другая кровь. Перегнувшись через стол, он подставил лицо свече, то ли желая рассмотреть поближе, то ли сказать что-то. В конце-концов, на ум не лезло ничего кроме самого очевидного: — Мертворожденной в своей сути. И безответной, Кетти. Ты мой рыцарь, а я — твой Лорд. Вместе с куском колбасы девица, казалось, проглотила добрых пол-литра желчи. — Будь все наоборот, ответа с твоей стороны мне б не понадобилось... — Ба! Мистер Реддл! — окликнул его скрипучий голос с другого конца залы. — Неужто меня глаза не обманывают? Старик в широком, не по размеру, плаще, обитом вороньими перьями, проковылял меж столов с самой приторной улыбкой, на которую вообще был способен человек его возраста. Сколько ему? Сто? Сто пятьдесят? В сравнении с ним даже директор Диппет не показался бы Тому слишком старым. Дряхлый поклонился. Сквозь жидкие седые волосы просвечивал череп, под глазом топорщилась скула и казалось, что та порвет кожу, если тот еще сильнее улыбнется. — Мы не знакомы, — с ледяной любезностью ответил Том, отводя лицо во тьму. — Эт, вы, мистер Реддл, верно заметили. Но зато я знаю вас! Длинные, бледные пальцы вытащили из внутреннего кармана помятый номер “Ежедневного пророка”. На первой полосе, ослепленный вспышкой фотоаппарата, красовался он сам с наградным знаком “За особые заслуги перед школой”. Давно уж это было. Том даже улыбнулся, невольно вспомнив, насколько. — Не знал, что привлекаю внимание прессы. — О, помилуйте, пусть эти газетчики идут в дракклову задницу, мистер Реддл, — Незнакомец присел к ним и улыбнулся еще шире. Против ожидания Тома, щеки его не разорвались от такой натуги. — Здесь сказано, что вы убили Акромантула, это правда? Том помрачнел в лице. — Допустим… — Если так, то я уже давно подыскиваю себе смышленого приказчика, мистер Реддл. Умного, сильного в магии, молодого. Такого как вы, кхе-кхе... — Старик нетерпеливо поерзал, точно предвкушая удачу. — Не выпить ли нам? Том неопределенно пожал плечами. Горбатая служка с перекошенным глазом налила им вина в зеленые, стеклянные чаши; Кетти тоже охотно бы выпила, но она в счет не шла. Дряхлый подержал напиток во рту и лишь затем проглотил. — Видите ли, я заведую лавкой волшебных товаров, мистер Реддл, и имею дело с очень редкими артефактами. — Он сделал широкий жест рукой, перебирая в воздухе скрюченными пальцами. — Магические филактерии, талисманы, шепчущие ларцы, заговоренные рунические глифы, кольца, алхимические камни и даже реликвии древних чародеев. Скажите, вас это интересует? Том отодвинул от себя кубок, и всем телом подался вперед, не заметив даже, как Кетти улучив момент, опрокинула его вино в рот. Неважно. — Продолжайте. — Драконьи рубины, аспидовы изумруды, сапфиры сирен и даже топазы гномов, — Стариковская улыбка сделалась хищной. — Все это может быть доверено лишь человеку, сильному в магии, чье могущество и жажда его велики, вы согласны, мистер Реддл? — Пожалуй, — осторожно кивнул Том, отнимая свою чашу у девицы. — Жажда и впрямь велика... — Я полагаю, ее достанет вам, чтобы оценить и, будем честны, обаять, моих клиентов. Мне приходит срок оставить свои дела, партнер дает дракклов мешок галеонов за голову преемника, а уходить с пустыми руками на покой, как понимаете... — Очень даже понимаю, сэр, — Ощущение нежданной удачи прошло по спине, как выстрел молнии. — Но я все же учусь... — Вздор, мистер Реддл. Подлый вздор. Разве великих когда-нибудь спрашивала судьба об их отметках в аттестате? Вы не хуже меня знаете — по глазам вижу, — Усмешка старика, однако, увяла. — Ну хорошо-хорошо, давайте я просто оставлю это здесь… Глянцевая визитка с двумя пересекающимися литерами “Г” и “Б” изящно легла на стол. — Не буду вас боле задерживать, кхе-кхе. Тем паче, вы с дамой. Кетти томно вздохнула. — Эх, старик, если б все было так просто… — Постойте, — Том удержал незнакомца за руку. — Вы так и не представились, мистер… — Бэрк, сэр, — с удовольствием каркнул старец. — Карактак Бэрк. Вы, возможно, бывали в нашем магазинчике, а? “Горбин и Бэркес”, мистер Реддл. Первый угол Лютного переулка. Заходите обязательно.