У меня свой мир, я ему верен

Наверное, во сне я пытался сделать то же, что она, словно хотел вымолить прощение или быть вместе с ней в те последние минуты, когда она уже почувствовала действие укола и должна была испугаться. Станислав Лем, Солярис

Я смотрю в потолок. Потолок белый, яркий, смотреть на него больно. Я переворачиваюсь на бок. Стена тоже белая и яркая. Она в трещинах, царапинах, следах от карандашей и фломастеров. Наверное, много психов тут лежало. Дверь открылась, вошёл доктор. Доктор был строгим и серьезным старичком со смешной фамилией Цветных. Относились к нему по-разному: кто-то любил, кто-то — не очень. Он был действительно странным и слишком принципиальным, говорят, даже собственноручно проводил эксперименты над некоторыми детьми, хотя факт того, что эксперименты над детьми тут так или иначе проводили, был общеизвестным и по сути как раз таки фактом. Подбирали побитых жизнью сирот, у которых не осталось никого из родных. И добивали. Я не знаю, что случилось с тётей Анной, но она тоже погибла. Может, это я и убил её. Я не хотел, честно. А, может, и не я. Мне уже стало на все плевать. А ведь после тех событий прошел почти год. Но Цветных любил рассказывать интересные истории, которые тут были в дефиците. Так что многие ребята, а особенно маленькие пациенты, от него были без ума. А мне и на него было плевать. Я только не понимал, почему меня держат здесь. Если я действительно убийца, то мне надо в тюрьму, если нет — то я здоров. Но мне точно не место среди этих психов. Впрочем, плевать. Доктор ждал. Я встал. Медленно. Было что-то забавное в том, что он был вынужден ждать, пока я закончу, поставлю ноги на пол, вопросительно посмотрю на него. Он ждал. Наконец, подошёл, поставил на стол стакан с водой (по крайней мере, надеюсь) и небольшими красными таблетками. — Что это? — я с полным отсутствием эмоций осмотрел таблетки. Обычные небольшие красные пилюли, кажется, такие нам ещё не давали. Снова будут лекарствами пичкать, наверное, проверять на что-то. — Чисто формальность. Если честно, я не стал бы тратить на это время, но приказ… Не волнуйся, это не действует на ребят твоего возраста. Просто выпей одну и отдай банку мне. Иначе я всажу тебе в лоб пулю, да? Я взял таблетку, положил в рот, запил водой. Совершенно безвкусная, чуть мягкая. Ни капли не особенная. Я кивнул, собирался потянуться к тумбочке и достать книгу. Доктор тоже кивнул, взял банку, развернулся. В голове взорвалась маленькая молния. Я пошатнулся, невольно присел на кровать. Мир вдруг стремительно зашатался, ноги подкосились. Цветных развернулся, почему-то смотрел на меня почти испуганно, в первый раз вижу на его лице такое выражение. Видимо, на меня это подействовать не должно было, хах. Голова начала раскалываться, я схватился за голову, попытался сжать её в руках, прогнать боль. Не помогало. Мир в последний раз покачнуло, голова особенно больно ударилась о некую невидимую стену, я открыл глаза. Доктора не было. Комнаты не было. Нет, комната была, только она изменилась. Она стала гораздо темнее, гораздо… искристее? Каждый уголок комнаты покрылся льдом и инеем. Первой мыслью было не то, что все это ненормально и скорее всего просто побочный эффект, а то, что мне придётся встать на этот лёд, чтобы хоть куда-то дойти, придётся идти по нему, скользя ботинками и хватаясь за такие же скользкие стены, тумбы и косяки, мне стало страшно. А потом я просто отключился.

***

— Но ведь это практически невозможно… — Почему это Вас так удивляет? Я приоткрыл глаза. Снова потолок. Либо я ещё не до конца пришел в себя, либо в комнате потемнело, то есть в отключке я лежал как минимум пару часов. — Это, скажем так, единственный в своем роде случай. Исключение из исключений. Этого не должно было произойти. Я снова закрыл глаза. В комнате находились два врача, по голосам, незнакомые. И, видимо, говорили обо мне. Это из-за подобного побочного эффекта? Я не должен был так отреагировать? — Видите ли, это в некотором роде… болезнь. Очень редкая, неизученная. Почему-то на некоторых людей этот препарат, так называемый дуотин, или абамектин, действует. Массовые галлюцинации. Обычно они впадают в вегетативное состояние, а позже, по рассказам, все видят одни и те же образы. В разной последовательности, разными, если так можно выразиться, «кусками» того мира. И встречается подобная восприимчивость к дуотину крайне редко. Значит, я болен, да? Но не должен был? Эти пилюли и есть «дуотин»? — Но если это случается, то что такого невероятного в этом случае? — Видите ли, восприимчивые к дуотину имеют ряд отличий от других детей. Во-первых, большинство из них имеют гораздо более высокие показатели IQ, что интересно — видимо, препарат задействует какие-либо особенные мозговые связи… — Ближе к сути, профессор. — Да, конечно… Так вот, ещё одно важное условие — всем «восприимчивым» ребятам не больше двенадцати лет. До этого возраста они ещё верят всему бреду, творящемуся у них в голове, но что будет с почти восемнадцатилетнем парнем… Такого ещё не разу не происходило. Вот оно что. Да, они всё-таки обо мне. И, если они говорят правду, скоро у меня начнутся галлюцинации. Интересно. Захотелось тихо выругаться, но я сдержался. Пусть ещё поговорят. — Вы уже доложили Цветных? — Он сам первым и узнал. Видимо, с завтрашнего дня и возьмется за парня… Да. Конечно. Как я мог об этом не подумать. Неужели мне придется стать подопытным кроликом? Исключение из исключений… Я видел, случайно и не случайно, что происходило с ребятами, как-то не так реагирующими на тот или иной препарат. Даже если они выживали… думаю, они сами жалели об этом. Придется притворяться, что он не действует на меня? Получится ли? — Он пока не пришёл в себя, думаю, надо дать ему немного отдохнуть, а завтра посмотрим. — Но что обо всем этом думает сам Цветных? Я напрягся, пытаясь услышать следующее предложение, но с каждой секундой это становилось все сложнее. Сознание все больше проваливалось в болезненную дрёму. Я уснул.

***

Уже было светло. Значит, следующий день. Плохо, сейчас нельзя терять ни минуты. Сейчас надо сбежать. Я и раньше думал об этом, но было всё так же плевать. Я тут сплю, ем, мне этого хватает. Если я псих, может, и лучше, что я нахожусь тут. Но жить всё же тоже хотелось. Я резко сел и тут же пожалел об этом. Голова снова закружилась, мне пришлось зажмуриться. А когда я открыл глаза, я увидел его. Наверное, он изменился. Я плохо помню его. Нет, он изменился, определённо. По крайней мере, стал старше. Ведь прошло уже почти двенадцать лет. Но вот лицо не изменилось, нет. Та же мягкая, тёплая, чуть обеспокоенная улыбка, карие — мама всегда говорила, точь-в-точь как у меня — глаза. Он слегка склонил голову, будто бы вопросительно смотрел на меня. Полминуты я сдерживался с порывом вскочить, закричать, обнять его, как двенадцать лет назад обхватить его шею, уткнуться в плечо. Тогда для этого ему приходилось брать меня на руки, а сейчас я если и был ниже его, то на пару сантиметров. Но я сдержался. Закусил губу, отвёл глаза, сжал кулаки. — Побочные эффекты. Ты просто галлюцинация. Он тихо засмеялся, взял со стола ластик, осторожно подкинул его. Поймал. — Не убедительно. — Знаю. Я вздрогнул. Вот его голос я уже давно забыл, но это определённо был он, его голос, ничей другой. Голос моего детства, моей защиты и опоры, всего моего мира. Который в один день превратился в руины, на которых я двенадцать лет пытался выстроить новый мир для другого человека, пусть и отрицал это. Пока он тоже не исчез. — Знаю. Я и не пытаюсь тебя переубедить. Я хочу помочь. Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же, что и со мной. Я не мог заставить себя поднять глаза. Знал, что потом не смогу их отвести. Хотелось просто вслушиваться в этот до боли родной голос. — Я тебе помогу. Ты мне не доверяешь, знаю, но, боюсь… скоро у тебя не будет выбора. Мне правда жаль, но теперь это и твой мир. Как я не хотел тебя впутывать во все это. Я кивнул, все ещё не в силах сказать хоть что-то. Все-таки пересилил себя. Голос у меня был совсем хриплым, каким-то сиплым даже, слабым. — Я справлюсь, Саш. Я знаю, мне надо всего лишь сделать вид, что на меня эти таблетки не действуют. Тогда они, может, спишут первое «отключение» за какую-нибудь аллергию, или, скажем, Плацебо. А потом меня выпишут. Он снова улыбнулся. Вот так и улыбаются младшим братьям. Когда они совсем маленькие, глупые, говорят что-то нелепое. Но я правда справлюсь, я уже не тот, кем ты меня помнишь, я смогу. Он чуть кивнул, наверное, догадавшись, о чём я подумал. Встал. — Попробуй… И убедись, что выбора у тебя действительно нет. Мне правда жаль, Андрей, я не хотел впутывать тебя во всё это. Не хотел. Но тут нет выбора и у меня. Дверь с щелчком открылась. Я быстро развернулся. Вошёл Цветных. Я оглянулся было на Сашу, но его, конечно, уже не было. Доктор подошёл ко мне, снова положил на стол таблетки. Я покачал головой, все ещё хрипло и слабо выдавил: — Я не буду их пить. Доктор улыбнулся. Когда он улыбается, это… Если ты его пациент, то это определённо плохо. — Это весьма интересный случай. Выпей. И не смей спорить. Я посмотрел на пилюли. Это ведь совсем несложно, сейчас я готов к тому, что будет, мне надо просто простоять несколько минут, пока доктор не уйдет. Сейчас я готов. Я взял таблетку, стакан воды, выпил. Посмотрел на доктора. Сначала все было в порядке. Но скоро голова снова будто бы раскололась изнутри, всего на одну секунду пришлось зажмуриться. Когда я открыл глаза, лёд уже был повсюду. Голова стала тяжёлой, кажется, лёд пробрался даже туда, заморозив мысли, они текли медленно, стали острыми, думать было больно. Ноги — ватные, и без того едва держащие на себе всё тело, на скользком полу начали разъезжаться в разные стороны. Я еле поднял взгляд на доктора, он смотрел спокойно, внимательно, с небольшим прищуром. Когда мне показалось, что сейчас я упаду, я почувствовал опору сзади. — Я сказал, что справлюсь сам… Он снова тихо засмеялся, осторожно взяв меня за плечи и не давая упасть вперёд. — Спасибо… Но я должен сам… — С кем ты разговариваешь, Волков? Я покачнулся в последний раз, кажется, он все-таки отпустил меня. Я снова погрузился в темноту.