У меня свой мир, я ему верен

Сколько моих воспоминаний за последний год лопались, обрывались где-то совсем близко к логичному завершению мысли, но в конце концов смешивались и покорно падали во тьму? Как бы то не было, я снова проснулся на знакомой койке. Его уже не было, и хорошо. Но теперь надо было действовать. Ведь меня так просто не оставят в покое. Теперь мне точно надо было сбежать. Я встал. Если я спал только одну ночь, а не несколько дней подряд, что в последнее время случалось не редко, мне дадут реабилитироваться. Отдохнуть, придти в себя, повалять дурака. Отлично. Пункт первый — путь побега. Через дверь — исключено, слишком хорошо охраняется. Остается только окно. Окно не открывается, только форточка, но, думаю, разбить получится. Сегодня всё равно не заменят, придется им ждать какого-нибудь мастера, а ночью я смогу ускользнуть. Отлично. Но на этом пункт первый не заканчивался. Я уже упоминал, что в это психушке не самых обычных ребят держат? Так вот, территорию охраняют вышки и солдаты. Против детей, блин. Проскользнуть «по стелсу», бросая камушки в траву, или просто надеяться, что отвернётся и чихнет? Глупо, банально, но, видимо, другого варианта не остается. Если мне даже удаться выбраться, в чём я очень сомневаюсь, понадобится как минимум еда. И деньги. С едой вопрос лёгкий, с деньгами — посложнее. Может, порыться в столе у медсестры? Боюсь, она не одобрит, но стекло все равно бить, так что уж по крупному. Я глубоко вздохнул. Начинать? Начинать не хотелось, я знал, что хорошим это не кончится и навряд ли у меня что-либо выйдет. Но если умирать, то лучше с пулями в животе, чем с вывернутым мозгом, правда? Неужели думать о таком в семнадцать лет — нормально?.. Я встал, ища что-либо подходящее. Бить стекло руками я, определённо, не собирался, руки мне ещё пригодятся, как минимум сегодня. Из всей скудной мебели палаты табурет конкуренцию выдержал, я взял табурет, примерился к толстому стеклу. Металлический табурет не сломается точно, и рук осколки вряд ли коснутся, а вот насчёт лица и глаз в частности я был далеко не так уверен. Я вздохнул, зажмурился, задержал дыхание, как перед прыжком в холодную воду, побежал. На секунду табурет остановился, я остановиться не успел, больно ударился грудью и животом о железное сиденье, ещё через мгновенье полетел вперёд, по лицу и ушам ударила тихая, но ощутимая дробь бьющихся осколков, наконец, я упал на карниз подбородком. Зубы заскрипели, в глазах потемнело. Больно. Я открыл глаза. Окно действительно было выломано, табурет валялся на улице, совсем близко, под окном. Наверное, я выпустил его, когда ударился. Зубы всё ещё неприятно щемило. На грохот прибежала медсестра. Я не помнил её фамилии, её к нам перевели недавно, но была она довольно мерзкой и своенравной, этакая белоручка. Что делала в больнице, понятия не имею, видимо, наше содержание неплохо стоит. — Что у тебя за шум?! Я взялся за обычную у большинства более или менее адекватных тут психов тактику: в любой непонятной ситуации коси под дурачка, не зря же тебя тут держат. — Понятия не имею, — делать фирменное на всю больницу невинное лицо дурачка я не стал, лениво и зубы все ещё ломит, да и вообще, менял свою безразличную маску на лице я крайне редко. Она зло посмотрела на стекло, на стены, наконец, на окно; её глаза вспыхнули, она снова посмотрела на меня. Ух, будет тирада. — Окна ломаем, Волков? А ты знаешь, сколько такие окна стоят?.. И зачем вас, психов таких агрессивных, тут вообще держат, поскорей бы на опыты забрали, проку было бы больше! Не напасешься на вас, таких, терпения! А ты знаешь, что на это директор скажет, если мы ему донесем? Я виновато отвел голову вбок, выдохнул, убедившись, что она совсем не обращает на меня внимания, поглощенная своим же увлекательным монологом, опять принял обычное скучающее выражение лица. Давай, покричи, поругайся, успокойся. И кто тут потом псих? — Ты ещё скажи, что случайно это сделал! Донесу все-таки директору рано или поздно! Слушать крики надоело совсем, пришло время театрального мастерства. Я поежился, потёр локоть, снова попытался изобразить дурачка. — Мне холодно. Медсестра остановилась, снова злобно посмотрела на окно, на меня, на окно. Видимо, желание продолжить было велико, но если пациент заболеет, из зарплаты вычеркнут большую сумму. Поэтому она только фыркнула, подошла к бывшему окну и с недавнего времени просто дырке к стене, задёрнула шторы. — Пока обойдёшься так, к окну не подходи, и одень что-нибудь потеплее! Пойду доносить о тебе директору, чучело. Она грозно простучала каблуками по плиткам пола и вышла за дверь. Это мой шанс. Я быстро выбежал в коридор, тут же забежал в ближайшую дверь — комната медсестры. Обычно она сидела тут и что-то читала, либо торчала в телефоне, а любых входящих пациентов сверлила полным ненависти взглядом и, мило улыбаясь, спрашивала, что они, чучела, тут забыли. Стол, к счастью, оказался не закрыт. В первом ящичке нашелся кошелёк, телефон и косметичка; последнее мне не пригодится точно, из кошелька я взял чуть меньше половины, может, так она не сразу заметит пропажу. А вот насчёт телефона я думал чуть больше секунды, однако выбросил эту мысль: он мне, конечно, понадобится, но, пожалуй, это единственный ящик, который она открывает, и уж пропажу телефона она заметит точно. В следующем — интересней. Я даже замер, почти на секунд пять. Я слышал, что тут держат особенно опасных ребят, но неужели даже у обычной медсестры в ящике будет лежать револьвер? Выглядел он старым, будто его достали откуда-то со склада и ни разу не использовали, однако я не мог упустить такой шанс. Сталь оказалась тёплой и пыльной, а рукоятка едва поместилась в мою ладонь. Ну и, конечно, бумаги. Тут можно было найти много информации, жалко, что времени нет. Но кроме бумаг, в уголке — банка. Я узнал уже знакомые пилюли. Вдруг мне понадобятся?.. Я неуверенно открыл баночку, пересыпал штук десять себе на ладонь, спрятал в карман. Я прислушался. Никто не идёт. Может, у меня ещё есть немного времени?.. Я поспешно начал рыться в бумагах, надеясь найти своё имя. Наконец, я нашёл. Андрей Волков, 17 лет, доктор Цветных. Левша. Интересно, это тоже влияет на какие-то связи в мозгу, или как они там сказали? Восприимчив к дуотину, опасность — высокая. Серьёзно, они меня боятся? Пусть боятся, изверги. Бо́льшую часть времени спокоен, бывают приступы агрессии. Это они на приступы агрессии списывают ломание окон и прогуливание обязательных процедур, или у меня действительно провалы в памяти? Родственников нет, родители мертвы, сестра папы мертва, два брата мертвы… Лечение, лекарства, незнакомые названия. Больше — ничего интересного. Я быстро захлопнул ящик, снова прислушавшись: показалось, где-то далеко грохнула дверь. Вскочил, выбежал обратно в коридор, снова к себе в комнату. Револьвер — под кровать, таблетки — в стол, деньги туда же. Быстро завалился на кровать. Вовремя. Зашла медсестра, сердито посмотрела на меня. — Я видела тебя в коридоре! Ты выходил? — Искал, где ещё окна разбить можно, — спокойно пояснил я — Руки чешутся, понимаете? Может, это такой побочный эффект ваших новых лекарств, красных таких? Ничего поделать с собой не могу, хочу ещё стёкла поломать. — Доиграешься у меня! — она снова рассердилась, погрозила мне пальцем и вернулась к себе в комнату. Я прислушался, полежал с полминуты для верности. Ничего не происходило. Я встал. Теперь нужно все собрать, благо, хотя бы рюкзак у меня не забрали. Собственно, из вещей у меня было всего ничего: рюкзак, небольшая коробочка сосулек-леденцов (примерно раз в две недели всем привозили такие, но меня от них уже выворачивало, так что все раздавал ребятам помладше), карандаши, бумага, ручки с ластиком, немного книг, недавно приобретённые револьвер с десятком пилюль. Ах да, ещё кукла. Я думал, что всё-таки выбросил её тогда. Мне сказали собирать вещи — плохо помню, как это было, всё ещё не отправился от двух смертей. А, может, и убийства. Пришли люди, сказали, что отведут «в безопасное место». Пришли с оружием, боялись, что буду сопротивляться. Я не сопротивлялся. Не побоялся, просто уже тогда стало плевать. И вот тогда я случайно нашёл её. Лежала высоко на шкафу, видимо, мама всё-таки достала её и спрятала, чтобы я не выбросил игрушку снова. Кажется, я тогда всё-таки расплакался. Вспомнил маму, как она расстроилась, когда узнала, что от игрушки я отказался, как успокаивала после смерти Саши. И Сашу вспомнил, веселый, светлый, моя опора и защита. Другого Сашу, Сашку, нелепого и вечно мешающегося под ногами, он всё пытался добиться от меня хотя бы нескольких ласковых слов, действительно хотел помочь мне и стать моим братом, но я закрылся от него. Папу тоже вспомнил, он меня даже пытался ругать за такое отношение с младшим братом, и пытался успокоить, тоже не всегда хорошо, часто нелепо, но он тоже был моим миром, тоже моей защитой. В конце концов, тётю Анну, которая согласилась следить за двумя идиотами, приезжать к ним каждую неделю, несмотря на свои проблемы, заботиться о них, как о сыновьях, и один из которых, скорее всего, её и убил. Я. Наверное, я всё-таки убил её. А, может, и действительно нет. Я не помню. Помню, сердился, помню, кричал на неё. А потом — вот эти люди. Безопасное место. Психи. Потом — уже всё равно. Я осторожно взял куклу. Она была крошечной, вязаной, с растрёпанными рыжими волосами, коричневыми пуговицами-глазами, едва обозначенной, уже выцветшей, улыбкой. Левая рука была слегка порвана, из руки торчала вата. Наверное, её я тоже возьму с собой. Пусть полежит, она пережила все те же смерти, что и я. Я положил её в рюкзак. Дуотин я высыпал в пустую коробку от леденцов, коробку тоже положил в рюкзак. Туда же — револьвер, на всякий случай — бумагу и карандаши. Подумав, взял большую музыкальную шкатулку — такие стояли в каждой палате, они должны были успокаивать, но меня только бесили. Возможно, получится отвлечь охрану? Есть «десерт» — пять-семь печенек с соком — я не стал, сложил в рюкзак. Пригодится.

***

Вечер настал быстро. На улице было холодно, через больничную «форму» — легкую белую рубашку с длинными рукавами — продувал ветер. Я поежился, в этот раз уже по-настоящему. Проскользнуть в окно часа в два ночи было совсем не сложно, гораздо более трудной задачей оказалось попытаться не уснуть до этого времени. Однако, получилось. Рюкзак на плечах, в одной руке — шкатулка, в другой, на всякий случай — револьвер. Тяжелый, да и вряд ли я смогу попасть с первой или даже пятой попытки, если он вообще работает, но все равно было как-то спокойнее. Я остановился, когда забор оказался метрах в десяти от меня. Присел, осторожно пошарил по земле в поисках чего-нибудь подходящего. Охранник был только один, лица, конечно, было не видно, зато отлично было видно автомат. Вряд ли удаться проскользнуть просто так и незамеченным. Я подобрал камень, сжал в руке. Банально, но а вдруг. Камень полетел в паре метрах от охранника. с глухим стуком отскочил от высокого забора. Мужчина прислушался, развернулся, стал высматривать кого-то в темноте. Я тихо вздохнул, подобрал ещё один камень. На этот раз кинул чуть подальше. Он, конечно, не дурак, после очередного стука посветил фонарём в сторону больницы. Я успел спрятаться за углом, очень вовремя. Но всё-таки он прошел на звук. Шкатулка? Если завести её и бросить, есть только два варианта: либо, хотя бы инстинктивно, он бросится на звук, либо, поняв, что это подстава, развернется и выстрелит. Но идти за камнями он далеко не будет, похоже, оставалось только надеяться на инстинкт. Я снова вздохнул, осторожно завёл шкатулку. Пока что не отпускал. Выдох. Бросил. Давно надоевшая мелодия разнеслась по воздуху, её источник со свистом пролетел в траву. Я не успел заметить реакцию охранника, побежал. Бежал быстро, наверное, это длилось гораздо меньше, чем казалось. Но эта приевшаяся мелодия была совсем медленной, громкой и медленной, казалось, и она, и само время текло не так быстро, как обычно. Револьвер был тяжёлым, рука вспотела, рукоятка выскальзывала из мокрой ладони; лямки рюкзака, неожиданно ставшего тяжелее, больно резали плечи через тонкую ткань, мокрая от, видимо, дождя трава скользила под босыми ногами. Я старался смотреть вперёд, на ворота, которые стремительно приближались, ещё чуть-чуть, совсем чуть-чуть… Первый выстрел прервал мелодию где-то посередине, разорвал её, оглушил, ударил по ушам, ударил по плечу; от боли хотелось кричать, я, наверное, кричал, едва устоял на ногах, но продолжил бежать. Следующий выстрел прогремел почти сразу же, заглушил мой крик, мелодию из шкатулки, вонзил пулю прямо в грудь. Я попытался пробежать ещё, но упал.