Шторм в Африке

Двухметровая туша тенью нависла над Майло, пока тот вытряхивал содержимое сумки на пол. Боковым зрением он заметил и другие силуэты, теснящиеся рядом, вздохнул — Дуглас, значит, и его Команда. «Преинтереснейшие ребята», — как говорил Кэллам, его друг и потаскун, какого еще свет не видел. Но Майло с ним в этом согласен не был. — Не это ищешь, Майло-кун? Или Майло-сан? Как правильно? Майло нехотя обернулся. С взгляда снизу Дуглас выглядел почти что гигантом, непропорционально искажённым перспективой так, что захотелось смеяться, но когда в его руке Майло обнаружил свой «потерянный» пенал, стало не до смеха. Что Даг его стащил — это как дважды два ясно. Стопудово начнёт заливать, что нашёл. Мерзавец, конечно. Ничего не скажешь. — Где взял? — Нашёл. — Враньё! — А смысл? Ты шёл — из сумки вывалилось, смотрю: твой красивый пенальчик с малышами из аниме. Кто это, кстати, Майло-кун? Ублюдок. Рождаются же на свет, прости Господи! Кому какое дело до этого несчастного пенала, до самого Майло, в конце концов? Что он, не заслужил право покупать пеналы, какие ему вздумается, что ли? «Тварь, не твоё собачье дело!». — Не твоё собачье дело, — повторил Майло вслух. И глаза напротив сразу округлились, и брови вразлет, как ветки у дерева, широкие, густые поползли к переносице. Даг схватил Майло за плечо, рывком поднял и толкнул спиной к шкафчикам. — Серьёзно? «Не твоё собачье дело»? Это какая-то новая форма благодарности, что ли? У Дага глаза блестели похлеще всякого солнца, особенно в минуты, когда он куражился: издевался над хиленькими альфами с факультета информационных технологий, приставал к пугливым омегам-первокурсникам, задирал Майло, например. Последнее он, видимо, любил крепче всего остального, и Майло никак не мог взять в толк, почему этот высокомерный сукин сын не даёт ему спокойно жить. Находиться рядом с Дагом, упираясь носом ему в ключицы, было, мягко говоря, некомфортно. Запах у него тяжёлый, удушающий, агрессивный. Майло попытался отстраниться, но длинные пальцы предупредительно сжали его футболку. — Мы еще не закончили, — Даг насмешливо осклабился. Поганая, гнусная гора мышц. — Ты меня оскорбил, это неприятно. Я ведь со всей душой, так ведь, парни? — братство баскетбольного кольца, как болванчики, синхронно качали головой. — Не поленился притащить тебе твою тряпку, а в ответ получил что-то мало похожее на благодарность. — Так ты хотел услышать «простое человеческое спасибо»? — «мудак», — подумал, но не стал добавлять Майло: не хотелось лишний раз затягивать этот цирк. Сегодня он был не в том настроении, чтобы препираться со всякими остолопами. — Простого человеческого спасибо, на которое ты, сучий потрох, так расщедрился, уже недостаточно. — Даг прищурился. — Что бы с тебя такого потребовать в качестве моральной компенсации? — Натурой возьми, — предложил знакомый голос сзади. Майло метнул туда снисходительный взгляд, закатил глаза — ну, разумеется, это Ронни-пепперони. У недалёких альф вроде него без похабных шуток ни один диалог не клеится. Правду говорят: внешность обманчива. Ронни как-то подкатывал к Майло на вечеринке для первокурсников: весь из себя обманчиво деликатный альфа с обворожительно чёрной, как смоль, шевелюрой и греческой горбинкой на носу. Внешне неплохой экземпляр, но идиот планетарного масштаба. Майло его сразу отбрил. — Хорошая мысль, но я таких омег в своей постели не жалую, — Даг смерил юношу перед собой оценивающим взглядом и усмехнулся, — вы идите, парни, а мы тут вдвоём поговорим. Компанию из нескольких ухмыляющихся альф Майло провожал глазами. Ронни-пепперони даже подмигнул ему, подонок. Надо было всё-таки заманить его на той алко-вечеринке: напоить, затащить на задний двор и трахнуть пьяного вдрызг, чтобы на всю жизнь запомнил. Чтобы не скалился, кретин, а умолял, как бы Майло не проболтался, особенно его товарищам по команде. С Дагом, наверное, так не вышло бы. Ему поди попробуй хотя бы до макушки достать. Это натуральная мутация, а не рост. Сколько он там? Два метра? Сумасшедший. И шея как у жирафа: длинная и крепкая. С острым кадыком. И ключицы мощные. Какие-то буквы там слева, над грудью — уходят стройной линеечкой под футболкой к предплечью… и что же там ещё? — Засмотрелся? Майло поднял взгляд и столкнулся с выразительно-чёрными глазами Дага — два горящих угля на бледно белом лице. Странно, красотой альфа не отличался. Ну лицо и лицо, Бог с ним. Самое заурядное, что ни на есть рядовое лицо. Чего не скажешь о глазах. Глаза у Дага Барковича — само воплощение красоты. Такой правильной формы, с этими его роскошными густыми бровями, и чёрные-чёрные, как неразбавленный кофе. Потрясающие, одним словом. Настоящая находка для художников и эстетов. — Было бы на что, — улыбнулся Майло. Дурацкая привычка — улыбаться, когда лжёшь. — Так что мы будем делать с твоей грубостью? — Может, в жопу тебе её сунем? Даг цокнул, в очередной раз усмехнулся и покачал головой. — Что богатеньких детишек совсем не воспитывают — это давно не секрет. Но ты у папочки вконец от рук отбился, змеёныш. Майло нервно засмеялся: опять эта старая, замученная веками песенка всё про одно и то же — богатые и бедные, баловни судьбы и «работяги» из гетто. Видал он таких работяг: мастаки только языками трепаться, как Даг. Просто прелесть: смакуют себе свою нищету, упиваются ею и ничего не делают. Ровным счётом ничего, даже не пытаются. Потому что кто пытается, как всегда считал отец Майло — а уж он имел право так считать, — у разбитого корыта в итоге не остаётся. — Что ты хочешь, Дуглас? Ты мне порядком надоел. Может, денег тебе дать? — это был опасный финт, всё равно что запустить красной тряпкой в быка. А Майло закинул точно промеж глаз и ждал. Стоящий трюк на самом деле: ещё никогда так быстро не менялось выражение дагового лица. — Ой, да брось ты делать такой вид. Не стесняйся, скажи, если тебе нужны деньги. Даже своих прихвостней отослал, чтоб не позориться перед ними, но я хочу, чтобы ты вот что знал: в этом нет ничего постыдного. Абсолютно. Честно говоря, разбитая губа того стоила. И хотя в обществе поживала сказка, что на омег поднимать руку нельзя, Майло на самом деле нисколько не обиделся. Получить по лицу — плёвое дело, если у тебя чересчур длинный язык. А Майло своим языком жуть как гордился: острее ножа! Кэллам весь день таскался следом и обеспокоенно предлагал прогулять пары. И хорош же, друг! Ни разу не спросил, как Майло себя чувствует. — Боги мои, Майло, у тебя нос ужасно опух! И как тебя угораздило, понять не могу, — Кэллам толкнул друга в плечо и недовольно покосился в сторону Дугласа, — зачем ты вообще ему такое сказал? Ты же знаешь, эти нищеброды не любят, когда им напоминают, кто они такие. И в конце концов, как он мог тебя ударить! Скот! Скотская свинья, вот он кто. Знал бы я, ни за что бы не лёг с ним в одну постель! Майло поморщился: таких подробностей он старался избегать. — И сидит теперь, как индюк, только посмотри на него! Скот, да и только. Гадина самая настоящая, а не человек. — Очень тебе благодарен за поддержку, но, Христа ради, мог бы ты заткнуться, я ни черта не слышу лекцию. — Так я тебе говорил, надо сваливать. У тебя после этой драки наверняка в ушах звенит, — Кэллам в первый раз за всю пару поднял глаза на преподавателя, — всё равно у этого старпёра делать нечего. Я всю эту херню с логарифмами ещё в школе решал. Майло горько улыбнулся. У него-то с математикой отношения не складывались. Контрольные работы он списывал у Кэла. А в остальном… об остальном Майло не заморачивался. У него на роду было написано, что великим математиком ему не быть. И слава Богу. — А что такого? Ну подумаешь, блин, гуманитарный склад ума, формулы запомнить не можешь, вот здесь ты ещё ошибку допустил, Пифагор, — Кэллам небрежно ткнул в тетрадь Майло указательным пальцем, на котором, как солнце после дождя, сверкало кольцо с драгоценным камнем — фамильная черта, — зато хорошо пишешь и рисуешь. Ой, не мотай так, пожалуйста, головой, как будто я говорю неправду. Любой тебе скажет, что это так. Вот смотри, — Кэл бегло обвёл глазами рядом сидящих однокурсников и громко, сколько им позволяли места на галерке, крикнул: — Эй, Льюис! Льюис Маршалл! Парень с ближайшей к ним парты недовольно обернулся и возмущённо сдвинул на нос очки. На самом деле Льюис Маршалл был той ещё сволочью: придирчивый кислый моралист-бета из ряда тех людей, которых очень неприятно слушать и слышать. Раздражающий и душный тип. А ещё последний на свете человек, которому Майло хотел бы смотреть в глаза. — Слушай, Льюис. Ты ведь умный вроде как и следишь за прессой. Ты читал заметки Майло в студенческой газете? Льюис отрицательно качнул головой. Кэллам неодобрительно фыркнул. Майло картинно закатил глаза. Хотелось вломить Кэлу крепко в бок: надо же было ему из всех спин на потоке тыкнуть именно в сгорбленную спину Льюиса Маршалла, чёрт побери! — Ну его-то рисунки ты точно видел, а? Он даже плакаты для факультета рисует... — Прости, что? Я вообще о нём ничего не знаю. Всякие новомодные панки, у которых колени сквозь дыры в джинсах вываливаются, не входят в сферу моих интересов, уж извини. Майло чуть не вскинулся, но решил промолчать. Трудное решение для человека, которого только что нарекли панком. — Идиот, — тихо прошептал Кэллам и махнул Льюису рукой, — идиот. Не слушай его, Майло. Хочешь, я у других поспрашиваю? — Лучше избавь меня от этого. И ради всего святого, в который раз умоляю тебя, можешь ты помолчать или нет? Кэллам надулся, удивлённо вскинув брови, но ничего не ответил и уткнулся в телефон. Тему Майло так и не осилил, хотя честно пытался слушать препода и осмысленно списывать каракули с доски. В конце концов он раздражённо отбросил карандаш и под беззвучную ухмылку Кэла в отчаянии уронил голову на руки. Думал о том, что есть в жизни вещи, которые ему постичь не дано, а потом... в аудиторию вдруг постучались, и из Майло моментом как дух вышибли: он по запаху почувствовал, кто это был. Руку бы на отсечение отдал, чтобы всем доказать, что это свежескошенная трава стоит там за дверью, лёгкая, невесомая, тут и там, наяву и в воспоминаниях одновременно. Господи! Обожаемый с детства запах, как у деда в норвежской деревне. Вся аудитория отвлеклась. В дверном проёме показалась голова, и Майло растёкся по стулу, как талый лёд. — Можно пару парт у вас забрать? — звучный, волнующий голос. Один вопрос, преподавательский небрежный кивок и… Квентин вошёл вместе с приятелем, взял, что надо, и так же быстро исчез. И даже взгляда на сидящих не бросил. А ведь Майло чуть не помер, сидя там, на галерке, когда увидел квентиновы запястья и легкий подъем ступни. Не ноги, а чудо какое-то! Квен-тин. Майло глядел ему вслед на закрытую дверь, потом почувствовал на себе чужой взгляд, обернулся — Даг не сводил с него чёрных демонических глаз, но как только понял свою неосторожность, немедленно состроил надменную физиономию и метнул взор куда-то в сторону доски. Ну, точно индюк. Как будто он когда-то смотрел на доску. Смешно даже. А у Майло в груди аж сдавило: то ли курить поменьше надо, то ли квентинова красота норовила его убить. В любом случае, не мешало бы взять себя в руки, пока Кэллам не начал его «анализировать». Чего доброго, догадается ещё. И о Квентине, и о том, что сам когда-то был жертвой похотливых соображений своего нынешнего приятеля. Хотя, как он за всё это время так и не понял — загадка похлеще гамлетовского вопроса. Майло ведь с альфами не водился. Да и с бетами тоже. От них он вообще как от огня бежал. Ну не любилось ему не обозначенное запахом тело беты. Один, правда, раз Майло попытался со всей силы воображения представить на месте беты в постели омегу, но что могло из этого получиться, если Льюис ничем не пах, как стерильная вата? С Льюис Маршаллом вообще случилась отдельная история. Однажды на вечеринке после конкурса талантов они чуть не перепихнулись, оба пьяные до вертолётов и жадные до секса. Вот каким Льюис дотошным был в учёбе, таким же оказался и в постели. Какие-то резкие, рваные движения, неловкий, неумелый минет, от которого Майло хотел отмахнуться, но Льюис не позволил, непонятная, на автоматике собранная дорожка поцелуев от скулы до шеи, шершавость языка, слюни, стоны, наспех скинутые очки в роговой оправе и… «я не люблю снизу, Льюис» — ошалелое молчание в округлившихся глазах. «Подожди, а как же так?» Майло спрыгнул с кровати, стал собирать преждевременно разбросанные шмотки. Возбуждения как не бывало. Только тошнота. «Ну, вот так». И бета остался один в той комнате. Растерянно сидел в ворохе подушек и одеял с обессиленно брошенными на мягкую перину руками. Хорошо ещё, что Льюис Маршалл был фигурой неразговорчивой и трепаться зазря не любил, так что об этом инциденте белый свет, — какое счастье!, — не узнал. Но с Льюисом они после той вечеринки больше не пересекались. Даже взглядами. Только одна вещь с того вечера хорошо запомнилась Майло. Льюис в порыве своей абсолютно непривлекательной страсти ляпнул, что Майло был «в меру некрасивым». В меру некрасивым, черт бы его побрал! Мол, для омеги у него несколько нетипичное лицо. Конечно, на субъективный вкус пьяного беты полагаться не стоило, но сказанные слова саднили, скреблись у Майло где-то внутри. В детстве ему не говорили, что он некрасив, но и комплиментов не делали. Чаще всего признавались, что он странный и выглядит странно. И Майло долго не мог понять: это хорошо или плохо? Потом он, конечно, вырос, повзрослел, стал высоким и, может быть, чуть симпатичнее, чем был, но по-прежнему не мог оценивать себя со стороны. Поэтому какое-то время он предоставлял это другим. Были у него и альфы по глупости стереотипных представлений общества, которые шептали всякие непристойности на ухо, лишь бы затащить его под себя; были и омеги, которым Майло шептал те же непристойности, лишь бы разложить их под собой. Короче, многое поменялось вокруг, а Майло остался почти тем же. И он всё ещё не любил себя. Кэллам ему говорил, что с такими физическими данными Майло мог бы стать лицом какого-нибудь бренда. «Ты ведь знаешь, сейчас такая глобальная мода на «другую» красоту… сам посуди, мир сходит с ума от Камбербетчей, Броуди и Касселей! Да и альфы, — вскользь упоминал Кэл, перечисляя своих ухажёров, — не всегда любят смазливых омег. Попользовали и будь здоров. У них таких, как я, табуны — через день и не вспомнят. Так чем, по-твоему, плоха нетипичность? Чем плохо быть чуть-чуть другим?» Майло только пожимал плечами. Может быть, Кэллам был прав. «Другим?». Звучит… странно. Пары закончились, голова трещала, как наковальня, губа к этому времени безобразно распухла, а носа он не чувствовал вообще. Даг, собираясь выходить из аудитории, бросил на омегу прощальный взгляд и удовлетворенно усмехнулся — заметил, придурок, результат своей работы. Ну ничего, ему тоже прилетело аккурат по яйцам. На том они этим утречком и разошлись. «Бодрящий спарринг», — подумалось Майло, когда он, утирая салфеткой кровь, рассекал собою воздух по пути на первую лекцию. Но в следующий раз бодриться решил стандартными способами. Кэл подбросил Майло до дома, посоветовал на выходных не киснуть, как творог, и обещал заехать за ним в понедельник утром. Майло улыбнулся и махнул ему рукой. Вот же навязчивая холера: жутко любит лезть в чужие дела. И как сложилось, что из всего множества вариантов — в университете ведь было с кем подружиться, — Майло выбрал именно Кэллама, в котором сплошь и рядом находил одни недостатки? Тайна вселенной — вот это что.