Шторм в Африке

Даг всегда был сверху и предпочитал брать омег сзади. Никакой принципиальности, просто альфа не горел желанием наблюдать лицо партнёра во время секса. В обычное время, если омега настойчиво требовал поцелуев в губы, Даг с раздражением закрывал глаза и шарился языком наугад, но это было терпимо. С этим он давно примирился. Намного хуже обстояли дела с теми, кто заставлял блюсти зрительный контакт. Как раз по этой причине альфа уважал Кэллама: тот не ставил никаких ультиматумов в обмен на свои прелести и не пытался перехватить инициативу в постели. От омег Даг ждал одного — покорности, и Кэллам в этом плане его запросам удовлетворял. От Кэла иногда пахло его неизменным товарищем, и альфа не мог объяснить, почему он так остро реагировал на этот слабый кленовый запах. Бывали дни, когда на месте Кэла он воображал Майло: как тот тихо стонет под ним, кусая от напряжения губы, извивается, словно змея, обнимая его торс длинным, жилистыми ногами, тянется руками к его лицу… и Даг мотал головой, пытаясь прогнать видения и вернуть себе ясность ума. Снова взгляд утыкался в белоснежную спину Кэллама, изящно выгнутую, как у кошки. Снова он чувствовал удушливый запах распустившейся в конце мая сирени. А хотелось клёна. Настоящего канадского клёна. И эти дурацкие потуги противостоять своему желанию выливались в открытое преследование Майло: в стычки, драки, словесные перепалки. Они вели к ночной поллюции, — почти что позорному явлению при такой насыщенной сексуальной деятельности! — и к ужасным, отвратительным снам. Таким снам, от которых у Дага мурашки ползли по загривку. В своих снах он трахался с Майло грубо и дико: мычал от множественных оргазмов, зубами раздирая костяшки пальцев, бился в конвульсиях, как эпилептик, с пеной у широко открытого рта. Он подыхал от чувства наполненности, когда Майло кончал в него, раз за разом вставал на сбитые колени, раздвигал широко ягодицы и умоляюще сверкал разработанным анусом. И постоянно в таких снах Даг был снизу, как подстилка, всегда Майло долбился в него, как перфоратор в стену, всегда наутро Даг просыпался с мокрым пятном на трусах и тихо стонал от ужаса. Знал бы кто-нибудь, что ему снится, — затравили бы до смерти. Капитан, блять, команды. И слава Богу, никто в его окружении читать мысли не умел. И после таких тошнотворных снов Даг приходил в ярость: главный герой его ночных кошмаров даже не замечал альфу, не кидал на него равнодушного взгляда серо-голубых глаз, не дышал ему в затылок в аудиториях и очередях, потому что ошивался с Кэлом где-то далеко позади, и, уж конечно, совсем не интересовался баскетболом — тем единственным, в чём Даг был безусловно хорош. Майло вообще редко вспоминал о его существовании, поэтому альфе приходилось регулярно напоминать о себе самому: зажимать где-нибудь в коридорах, грубо задевать плечом, чтобы Майло, рассеянный и ко всему безучастный, наконец просто посмотрел на него — как на полоумного, правда, но хоть что-то! — красть у него вещи, как, например, недавно пенал, плестись за парнем на приличном расстоянии, блаженно втягивая ноздрями тёплый запах клёна, такой тонкий на фоне остальных запахов и тем более приятный, словно бы он существовал только для Дага. В конце концов альфа понял, что от переизбытка спермы, предназначенной не для разовых давалок-черлидеров, и даже не для Кэллама, и не для ещё одного товарища по ебле — солнечно-рыжего Аарона, лучшего друга младшего брата, а для того самого анимешника и, возможно, рядового журналиста в бульварной газетёнке в будущем, от переизбытка желания к нему можно на стены лезть, можно ногти на ногах обгрызать или отрезать себе правую руку… и всё равно Майло этого не заметит, потому что ему было, строго говоря, насрать. А ведь Дуглас был альфой. Альфой он родился и всосал все привилегии своего пола, весь престиж статуса с молоком своего отца. Он прекрасно знал, какие отношения у альф устанавливаются с омегами, знал, что омеги подставляются, а альфы — берут. Так какого чёрта, возмущался он, ему снятся такие сны? Даг и думать не желал, чтобы даже во сне не подчиняться законам природы. Хотя, конечно, были и такие кадры — их называли сексуальным меньшинством. О них часто крутили документалки по телеку, они шкерились по тайным клубам, бесновались в интернете, устраивали открытые демонстрации, призывали к толерантности и утверждали, что у любви нет границ. Альфы трахались с альфами, омеги с омегами, альфы подставлялись под омег, омеги вытрахивали из альф душу, и так до девяти кругов ада. Где-то между этой откровенной содомией кружили зачастую бисексуальные беты, ориентированные угодить и вашим, и нашим. От подобных мерзостей Дага воротило всегда. Уж он-то точно был не из «этих», чистая правда. Но дурные сны сбивали его с толку. — Да мало ли какая ахинея приснится, — говорил Аарон, растрёпанный, потный и горячий, раскинув руки по сторонам кровати. Даг исподлобья следил за его высоко ходившей грудью. — Вот ты говоришь, что тебе кошмары снятся, так, может, у тебя с головой не лады? — на едкое: «В смысле?» Аарон поспешил объясниться: — Ну знаешь, часто нам снится то, о чём мы переживаем, много думаем, чего боимся. Разберись сам с собой. Глядишь, и прекратится как-то. С кошмарами. Здравое зерно в этих рассуждениях было. И действительно, мало ли всякой чепухи ему снилось? И кем он только не был во снах, а так… сексуальные извращения — ну, глупости, всерьёз задумываться о них себе дороже. И всё же навязчивая мысль нагнуть Майло свербила где-то в тяжёлых яйцах и скрежетала на зубах, когда на нетипичного омегу засматривались типичные альфы с разных факультетов. Не то чтобы Майло пользовался широкой популярностью… вроде как шибко красивым его не назовёшь, по крайней мере, на фоне ангельской физиономии Кэллама его высокий товарищ терялся и мерк, что ли, как мусорный бак в тени фонаря, но что-то определённо было в его лице, что-то привлекательное и… независимое, может быть? Как будто Майло и не старался никому понравиться, как было заложено в основах у всех его собратьев, он словно вообще не искал общества альф или бет, ни на кого не обращал внимания и был, что называется, сам по себе — и не враг тебе, и не друг тебе. Про таких ещё говорят: «Не красавец, но что-то есть». Он никогда не краснел, не смущался, тем более не тушевался в компании альф, смотрел на них всегда вскользь и ни к кому особо не присматривался. С омегами вёл себя естественно и не претендовал на конкуренцию среди них. Ронни как-то рассказывал, что на одной вечеринке чуть было не затащил Майло в постель. Они тогда ещё были сопливыми первокурсниками. И хотя Ронни самец что надо, Майло отбрил его беспрецедентно: никто ещё не срывался у Ронни с крючка. После этого в жизни Ронни, как признавался он сам, грянула чёрная полоса: за одним случаем отказа последовали и другие, и гордое звание воскресшего Дон Жуана, заработанное потом и тысячей выделений, приходилось теперь только горько оплакивать и вспоминать со жгучей, неизбывной тоской. Даг хорошо помнил, как задыхался от хохота, когда товарищ по команде плевался желчью и клял Майло на чём свет стоит, а потом, будто подытожив свою тираду, запустил пятерню в лохматую гриву, шмыгнул носом и крякнул: «Он точно фригидный, я вам говорю». Фригидный. Вполне может быть. О личной жизни омеги Дуглас ничего не знал и грубо отмахивался от частых мыслей, что перед кем-то Майло мог (реально ведь мог!), сгорая, как спичка, от страсти, широко раздвигать ноги и ласково поскуливать, срываясь на крик. С кем-то наверняка он проводил течки и показывал партнёру такую палитру эмоций, какую ещё не каждый художник воссоздаст. А может, и не было у Майло никакой личной жизни. По крайней мере, чужими альфами от него не пахло. Но что-то всё равно тут было не так, Даг чувствовал. Он чувствовал и собирался это выяснить. Но сначала, конечно же, трахнуть, чтобы эти позорные сны о его половой неполноценности прекратились раз и навсегда.

***

— Да ладно, он же никем не пахнет, ходит немеченый, таскается всё время за Кэлом, — фыркал Ронни, когда братство баскетбольного кольца стояло в очереди в столовой, — посмотри на него, даже глазками стрелять не умеет. Натуральный кусок дерева. Даг злобно засмеялся. Он страдал скверным настроением с самого утра. Майло фактически виноват в этом не был, но… как бы был. Потому что посмотрите только, какой весь из себя! Вольготно живёт, козёл: припёрся в своих рваных чёрных джинсах и фирменной худи оверсайз, продел серебряное колечко в ноздрю и ходит везде, как неформал. У него одни только кроссовки эквивалентны трехмесячным даговым сбережениям! Стопудово он деньгами жопу подтирает и отжирается в дорогих ресторанах, пока простые парни, такие как Даг, работают допоздна на автозаправках за 15 долларов в час. — И как он мог понравиться Густаво? Риторический вопрос, озвученный Ронни и до этого вертевшийся у Дага на языке, повис в воздухе и на минуту сбил с толку каждого члена баскетбольной братии. Густаво был итальянским студентом по обмену, и две недели назад он вступил в их команду. Не сказать, чтобы хорош, но на скамейке запасных посидеть может, тем более университетская демократия требовала интернационала в сборных, а иначе — никаких соревнований. Даже в пределах студенческих спартакиад. Кроме того, что Густаво был противником стереотипов об итальянцах и завидным альфой, Дагу не было известно о нём ровным счётом ничего. Да он особо и не присматривался, только обязывал себя, как капитана команды, сухо здороваться с новичком на тренировках и кивать после них, дескать, увидимся, Густаво, поработал ты так себе, но другого от тебя и не ждали. И итальянец сухо здоровался и кивал ему в ответ. На том и расходились. А недавно, когда вся команда после душа врассыпную бросилась по уголкам раздевалки, Густаво, прикрываясь одним только набедренным полотенцем, со сверкающим и лоснящимся смуглым торсом подошёл к капитану и… огорошил его. Ему, оказывается, приглянулся один омега, который учился вместе с Дагом. «Кэллам? Который красавчик?» — у Дага даже сомнений не было, что речь шла о Кэлламе. Им разве что импотенты не интересовались. Ну и старые беты-преподы ещё, может быть. Но итальяшка, на удивление, отрицательно качнул головой. «Коротко стриженый, с белыми волосами, его, кажется, зовут Майло». Даг выронил футболку из рук и на мгновенье застыл. «Ты прикалываешься?» Быть того не может! «Ты что-то путаешь, у нас ещё один есть с белыми волосами, Саймон. Сай. Точно. Ты про него?» Густаво смущённо улыбнулся и снова виновато качнул головой. Какая-то неловкость заставляла его глупо улыбаться, пока Даг рассуждал вслух. «Нет, у моего омеги ещё родинки на щеках и носу и серые глаза». — Родинки на щеках и носу, — издевательски передразнивал Дуглас, когда рассказал всё товарищам, — вы вообще замечали, что у фригидного родинки есть? Как воробьи на лицо насрали, а этому — «родинки»! «У моего омеги». Вот это да! Удивительно шустрый итальянец этот Густаво: уже присвоил себе то, что по праву принадлежало другому. Тот факт, что идентично такой же стратегией пользовался и он сам, Дуглас в расчёт не брал — он не привык считать брёвна в своих глазах, пока искал соринки в других. И хотя Густаво ожидал солидарности и братской помощи от Дага, последний, разумеется, взбрыкнул, грубо ответил, что ничего о Майло не знает и не желает знать. Через неделю ему пришлось пожалеть об этой грубости. — Родинки, блять, — не унимался Дуглас. В начале очереди, цепочкой тянувшейся через всю раздачу, мельтешила белая, почти обритая голова, с которой альфа всё это время не спускал глаз, — ни рожи ни кожи. У всех омег хотя бы волосы есть. Неприлично ведь так стричься, бля! — Ну, ему, по крайней мере, идёт, — уверенно возразил Поло, но, перехватив на себе гневный взгляд лидера, моментально стушевался и уставился в поднос, — хотя на лицо он, конечно, не очень. — Вообще не очень, — согласился Ронни, всё ещё глубоко обиженный на Майло и страстно убеждённый, что именно он стал причиной его любовных неудач, — даже не знаю, как меня так угораздило на той вечеринке. Оно и хорошо, что мы не трахнулись, я бы себе этого не простил. На самом деле, Даг был уверен, нетипичный Майло вызывал у альф если не явный интерес, то хотя бы самодовольную улыбку: таким омегам альфы обычно говорили коротко и с мерзкой ухмылочкой — «ёбаря тебе не хватает». И каждый из них, конечно же, готов был перекатывать свои начищенные до блеска шары в ладони и в мгновение ока стать гидом в мир омежьих удовольствий. И самодовольный Ронни, который чуть ли не ежедневно выливает по ушату говна на отказавших ему омег, и тихий-скромный милашка Поло, больше похожий на омегу нежели на альфу, и сам он, Даг, — все они одинакового кроя. Дуглас сплюнул. Их, альф, можно без психоанализа прочитать. А что там на уме у омег — другое дело, как говорится: «Альфы с Марса, омеги — с Венеры, а беты — с Юпитера». И пусть будет так. Не скоро Дуглас заметил около белой головы ещё и итальянского розлива кудри, чёрные миндалевидные глаза с нежнейшим выражением восхищения и покорности и улыбающийся во все 32, — Даг поклялся себе, что при первом удобном случае пересчитает ублюдку зубы, — чувствительный, так обычно любят выражаться омеги, даже гиперчувствительный и охуевший рот, с жаром и воодушевлением сверливший Майлово ухо. Ну, карманная псина самая настоящая. Значит, помощь Густаво и не понадобилась: он вон сам, своими силами, пошёл на таран. Если бы Даг был более наблюдателен и менее импульсивен, он бы очень быстро выдохнул и расслабился: рядом с Густаво Майло откровенно скучал и даже не старался этого скрывать. Но Дуглас разозлился не на шутку и чуть не запустил в парочку столовым подносом: ему-то казалось, что всегда ко всем, и особенно к нему, равнодушный Майло внимание итальянского альфы почему-то оценил. И вот он уже отводит взгляд в сторону, как стеснительный кисейный мальчик, потому что невообразимо смущается, шаркает ногами о пол от неудобства и передергивает плечами от естественного желания ощутить на них такое же горячее, как солнце, прикосновение истинно-итальянских губ. — У нашего анимешника наконец-то появится альфа, — Ронни ядовито прыснул и указал ребятам на мнущегося рядом с омегой Густаво, — глядите, он бы ещё ему очко отлизал при всех, придурок. Даг поморщился. В голове экспресс-ласточкой пронеслись вагоны из эротических кадров: Майло призывно раздвигает колени в стороны, а Густаво смотрит, не закрывая глаз, и весь почти облизывается от предвкушения. Урод, блядь. Надо было в раздевалке наговорить ему про Майло второсортных гадостей, типа «этого омегу только ленивый не имел» или «я точно не знаю, но поговаривают, что у него СПИД… я бы на твоём месте проверять не стал…». Пусть бы у итальяшки и мысли не возникало отираться с ним рядом, беспечно пропуская своим горбатым носом пропитанный клёном воздух. При мысли, что нежный клён пускает ростки в чужих лёгких, Дага передёрнуло от досады. Пойти на поводу у своей злости и устроить драку — дело минутное. Подумаешь, говна-то, бля. Помашешь кулаками за милую душу, зато потом не оберёшься проблем. Дуглас это знал ещё на опыте старшей школы, когда его чуть не исключили к чертям собачьим за потасовку в столовой. Он уже воображал, как его выставят из команды на целый сезон, а в свете оставшегося единственного года обучения это было бы катастрофой — большой палец на отсечение. Ни о какой профессиональной карьере в таком случае и речи быть не могло. Так дело не пойдет. И вообще никак не пойдёт. Едва ли тут что-нибудь вообще можно предпринять. Не кидаться же через всю толпу на иностранца! Вот это был бы скандал в университете! От таких перспектив смрадно попахивало исключением не только из баскетбольной команды. И Даг, не придумав никакой альтернативы, хмурый и злой, как чёрт, делал то, что ему и оставалось: пристально следил за итальяшкой. К счастью для самого себя, последний рук не распускал и держал член крепко в штанах, так что эту милую дружескую беседу можно было квалифицировать как самый обычный разговор. Вскоре омега и альфа расплатились на кассе и скрылись из виду. На большом перерыве Дуглас их больше не видел. Зато после пар встретился с Майло. Не случайно, понятное дело, — пришлось поплестись за ним в библиотеку (а ведь Даг там со времён первого курса не бывал!) и подождать его у дверей. Как только Майло оттуда вышел, альфа схватил его за ворот рубашки и втолкнул на лестничный перелёт. — Ты совсем поехал, что ли? Предупреждай, блять, о своих выходках, — Майло шумно выдохнул, прислонившись к стене, — терпеть не могу, когда люди так делают. — А приставание итальяшек всяких, значит, терпеть можешь? Омега уставился на Дугласа как на умственно неполноценного. Как всегда, впрочем. Всё один и тот же высокомерный взгляд. Всё одно и то же ироничное выражение серых глаз. — Что? — Ты слышал. — Ты придурок или чего? Я вообще никаких «итальяшек» не знаю, Боже мой. Даг вспылил, толкнул Майло в плечо и навис над ним громадиной своего роста, так что омега вынужден был поднять подбородок, чтобы видеть красивые-красивые и самые нехорошие в его жизни глаза. — Не прикидывайся, — Дуглас криво усмехнулся, — что, уже трахался с Густаво? Майло в недоумении скривил тонкие губы, потом вспомнил владельца брошенного Дагом имени, как-то сразу изменился в лице, похолодел, толкнул, что было мочи, придурка-баскетболиста к другой стене и по привычке ровным голосом, словно он зачитывал доклад перед аудиторией, ответил: — С кем хочу, с тем и трахаюсь. Тебя это не касается. И выходки у тебя конченые, придурок. Справедливости ради стоит сказать, что от Майло нисколько не пахло Густаво. У того был насыщенный цитрусовый запах, так что учуять его не составило бы труда, и всё-таки Майло им не пах. Он вообще никем не пах, в этом и заключалась абсурдность заданного Дагом вопроса. Зачем он спросил про Густаво, когда сам всё понял ещё прежде, чем затащил омегу на эту лестницу? Просто умнее ничего в голову не пришло. Выглядела вся эта ситуация нелепо и глупо, и сам он в ней смотрелся неотёсанным дикарём, так что Майло, поправив слетевшую с плеча лямку рюкзака, одарил его самым уничижительным взглядом и оставил альфу наедине в окружении навязчивых мыслей и яркого, ничем не оттенённого запаха клёна. И всё же оно того стоило. Майло благоухал. А Даг широко улыбался: значит, у повелителя его эрекции скоро грядёт течка, и уж он, Даг, постарается её не пропустить.