Шторм в Африке

И хотя всё остальное свободное время Майло целовал и ублажал прекрасных омег, в течку, в эти несколько мучительно длинных и мокрых дней, он изнемогал от желания дать альфе, нескольким альфам, толпе из альф. Он отчаянно вспоминал сладкое лицо Квентина — и дрочил. Воображал чёрные глаза, смотрящие на него снизу, и крепкие белые ладони, которые обхватывали бы ягодицы, как баскетбольный мяч, словом, не без ненависти к самому себе представлял Дага, — и тоже дрочил, сходил с ума от посторонних чужих запахов, случайно осевших на нестираной одежде и вещах, и, обессиленный, валился на кровать в своей спальне. Течка пришла ровно в срок, так что в первый же день Майло уже лежал дома, потный, красный и жутко недовольный. Или, точнее сказать, неудовлетворённый. Изначально он намеревался провести течку в одиночестве, но чем дальше в лес, тем больше по дрова: на следующий день стало совсем плохо. Майло проклинал себя за то, что не завёл дружеские отношения ни с одним альфой. Пусть бы пришлось терпеть его домогательства и сексистские тупые шутки, вечное недовольное бормотание себе под нос и манию альфьего величия, но, если такова цена, чтобы обезопасить себя от этого паршивого состояния — хоть на стену лезь, — Майло был готов её уплатить. Он давно заметил, как сильно меняется мышление в течную лихорадку: будь ты хоть трижды юным девственником, объявившим целибат до самой свадьбы, всё равно в «эти дни», как негласно принято называть их в обществе, хочется одного — кому-нибудь отдаться. Маленький ли хуй или большой, чистый-вымытый или грязный отросток, в подворотне где-нибудь у мусорных баков, на крыше ли, ночью в переулке, грубо или ласково… — Господи, это всё такие мелочи, как и внешние данные, статус, личные качества альфы. Течному омеге уже безразлично, насколько красив или безобразен его спутник, главное, что он — альфа. И этого было достаточно. Майло, конечно, не был юным девственником или асексуалом и тем более не давал никаких монашеских обетов, и оттого ему казалось, — он почти это предчувствовал, — что сегодня его ждёт либо долгожданное совокупление, либо смерть. Он уже всерьёз раздумывал над тем, чтобы выйти из дома голым, стать звёздочкой на промозглом осеннем ветру, который бы разносил его странный, отнюдь не самый прелестный естественный запах, и ждать. Ждать, когда хоть одно заинтересованное лицо на том же самом месте оприходует его и так и эдак, кончит ему, например, на ляжку и уберётся восвояси, и всё это без единого слова. Но при всём лихорадочном, испепеляющем желании претворить свою задумку в жизнь Майло не мог: в голове ещё жались потеснённые бесконечными мыслями о сексе нравственные устои и принципы, и пойти на поводу у инстинктов означало самолично признать себя слабаком. «Лучше, конечно, сдохнуть, чем так мучиться», — рассуждал он. И в чем-то отчасти был прав. Кэллам часто советовал воспользоваться альфой по вызову. В последнее время такие организации, ориентированные специально на одиноких (или не очень одиноких — личное дело клиентов, короче говоря) течных омег, стремительно набирали популярность. Но перво-наперво Кэл предлагал обратиться к итальянцу, не первый месяц мозолившему Майло глаза. — Я знаю, что он тебе не нравится, — вкрадчивым, терпеливым тоном объяснял Кэл. — Но послушай, он вроде привлекательный и довольно крепкий. Я бы на твоём месте даже не раздумывал. Тебе ведь не детей с ним воспитывать, а? Возьми у него номер — пригодится. В конце концов, это же разовый перепихон, мать его, классика: потрахаетесь и разбежитесь. Никаких проблем. Да, надо было добавить Густаво хотя бы в фейсбуке. Да и чёрт с ним, думал Майло и корчился от боли в гордом одиночестве, когда по всему дому надрывно взвыла трель дверного звонка. И кого, интересно, занесло в этот ад? Уже в прихожей омега, едва державшийся на ногах, едва слышно застонал и втянул воздух с такой силой, что не хотелось выдыхать: запах зрелого самца, его феромоны, просочившиеся через приоткрытое окно и дверную щель, буквально придавили Майло к стене. Они — как глоток воды умирающему от жажды. Как спасительная рука свисающему с обрыва. Несмотря на тяжесть и удушливость запаха, Майло готов был кататься у его хозяина в ногах и, наконец поступившись всеми своими холёными принципами, умолять его разрешить хотя бы отсосать, хотя бы носом толкнуться в промежность и так и помереть, полуголым стоя на коленях с лицом, зарытым у незнакомца в паху. Хотя как сказать — «незнакомца». Где-то на периферии сознания вяло проскользнула мысль, что этот запах Майло уже знаком, но какая к чёрту разница? Кто бы там ни стоял, омега бы всё равно открыл дверь. А когда открыл, готов был убить себя. — Привет, — на пороге напряжённо ждал Дуглас. Он жадно принюхивался и силился различить не столько омежий запах, который знал наизусть и мог воспроизвести по памяти, сколько запах чужака, другого самца на оккупированной им территории, но никем больше не пахло, и Даг облегчённо выдохнул и расслабился. — Кэл сказал, что ты взял больничный. И я хочу тебе кое-что предложить. — Надеюсь, потрахаться? — Майло усмехнулся. Даг преследовал его, донимал сперва в универе, теперь — на крыльце собственного дома. Пора бить тревогу, но… лечь под альфу, ощутить тяжесть и горячность его тела очень сильно, просто невероятно как хотелось уже второй день, а ведь не прошла и половина течки. Пусть это будет судьба. Тот самый разовый перепихон, мать его. Даг улыбнулся, Майло, движимый инстинктом не только продолжения рода, совсем не доверял этой улыбке и не торопился впускать альфу внутрь. — Вау, значит, я прав? Только не говори, что ты подумал, будто это безотказный вариант, и сразу после универа дёрнул сюда. Даже адрес мой узнал, сукин сын. С чего бы мне соглашаться? — Кэл сказал, что у тебя нет постоянного альфы и что ты очень болезненно переживаешь… ну… эти дни. И вот, собственно, я… — Решил предложить свою помощь? — Майло язвительно прервал объяснения Дага. — Потрясающе, какой ты добрый самаритянин, оказывается. А так ведь и не скажешь: месяц назад ты мне нос разбил. — Да, я помню. И ещё помню, что ты напросился сам. Майло засмеялся и, сложив на груди руки, опёрся о дверной косяк: — Интересно. Ещё, может быть, что-нибудь хочешь мне высказать? Приходить в гости к омеге, рассчитывая его поиметь, и выдавать вот такие перформансы — честно, стратегия не из лучших. Но Майло особо не удивлялся: об умственных способностях Дага, о его такте и воспитанности он был невысокого мнения. Но когда мозги превращаются в кисель, когда шматы смазки медленно скользят по внутренней стороне бедра, пока ты стоишь у дверного проёма и разговариваешь с однокурсником, когда, подставив ладонь к щеке, можно ощутить нездоровый жар тела, спрашивается: есть ли основания отказывать альфе, даже если он туповат? Даг молчал и всеми силами пытался поддерживать непринуждённый вид. Майло был не в восторге. Да, жаль он тогда не добавил итальянца в фейсбуке... — Глупо было бы сейчас выяснять отношения… я же не за этим пришёл. — Ещё бы, — Майло развернулся, оставив дверь открытой. Другого приглашения Дагу и не требовалось. — Давай сразу договоримся, что об этом никто не узнает. Только ты, я и, по всей видимости, Кэл. Альфа кивнул и ловко проскользнул внутрь, не пытаясь скрыть самодовольства, но на мгновение, словно бы не веря своей удачливости, на всякий случай решил уточнить: — И ты даже ничего не спросишь про меня и Кэллама? Или про других омег? Или есть ли у меня кто-нибудь, и что ещё вы там обычно спрашиваете?.. Майло искоса глянул на Дага. Невыносимый идиот. — Даже знать не хочу. Запоминай: тут — душ, спальня — там. Полотенце можешь взять с полки. Я надеюсь, мне не придётся об этом жалеть. Даг его уже не слушал. Он был во власти цветущего клёна. И пока механическими, заторможенными движениями расшнуровывал кеды, и пока медленно снимал обувь, он не сводил внимательного взгляда с краснощёкого, горячего не то от желания, не то от лихорадки по-странному привлекательного Майло. Рядом блестели его стройные белые ноги, неуклюже прикрытые махровым халатом. Острые розовые колени, уйма родинок от лодыжек до бедра, икры — изящные и крепкие, как у легкоатлета. И всё это тело, альфа чувствовал, звало его, говорило с ним на своём, на древнем языке. Даг воображал себя в кленовом саду. Такой запах — довольно нетипичное явление для омеги. У альфы бывали партнёры, которые по первым ощущениям пахли куда приятнее: жженым сахаром и карамелью, цитрусовыми и тёмным шоколадом, гранатом и цветами орхидеи — этих запахов и их сочетаний витало в воздухе такое прискорбное множество, что Даг порой терялся среди них, и всё же… И всё же один-единственный всегда не к месту клён неосознанно возвышался над ними, увлекая, манил за собой, вынуждал вдыхать полной грудью и от удовольствия закрывать глаза. Сейчас, глядя на Майло и наслаждаясь его феромонами, Даг вспоминал ту некрасивую историю их первого знакомства.  — Ну и ублюдство, надо же омеге так уродливо пахнуть! Майло, от которого не укрылась обращённая к нему реплика, нехотя обернулся, окинул безразличным взором двухметрового дылду позади него и, казалось, совсем не удивился сказанным тогда словам. Недавно Даг догадался почему: подобными риторическими восклицаниями Майло закидывал едва ли не каждый бестактный знакомый, той же категории немые вопросы читались в удивлённых глазах прохожих и их сморщенных гримасах, в смешках омег за спиной и ухмылках случайно встреченных альф. Эти реплики преследовали Майло повсюду: в новых компаниях и коллективах, в людных местах и общественном транспорте. И каждый остолоп, вроде Дага, считал первым долгом высказать своё сраное мнение на этот счёт. Человек имеет свойство привыкать со временем ко всему — и Майло тоже привык, смирился и больше не обижался. Он научился не распыляться на врождённую глупость и скудоумие. «Побрызгался бы духами, что ли» «Ему и флакона не хватит, чтобы пахнуть как нормальный омега» «А это разве омега?..» За одним тупым замечанием последовал другой ответ из аудитории, и скоро все сидящие, особенно хорошенькие омеги и наглые альфы, покатывались со смеху. Майло эту схему знал наизусть: народ возжелал зрелищ. По-прежнему равнодушным взглядом он обвёл аудиторию. В ответ на него смотрели с нетерпением и вызовом: все предвкушали обратную реакцию. Хлюпик он и будет до самого диплома терпеть насмешки, а может, психанёт, разревётся и устроит истерику, или сделает вид, что ничего не услышал и стыдливо опустит голову с горящими, как мак, ушами? От того, что он скажет и насколько будет твёрд его голос, Майло знал, зависело будущее отношение к нему. И он не заставил себя ждать: — Да пошёл ты нахуй, еблан. Даг опешил. На несколько секунд замерли все. То, с каким равнодушием был отшвартован только что обозначивший свои границы альфа, впечатлило даже самых скептичных среди первокурсников, даже скучных бет, не интересующихся ничем, кроме учёбы и самих себя. Теперь что-то должно было начаться. Что-то должно было произойти. Тишина стояла гробовая, но все чувствовали, что это затишье — то самое, перед бурей. Ко всеобщему разочарованию, в аудиторию вошёл декан вместе с его преподавательской свитой, и церемония вручения студенческих билетов началась. Мигом читабельное в юных, по большей части прыщавых лицах любопытство выплеснулось в неудовлетворённые вздохи. Кто-то на задних партах активно перешёптывался и тыкал в Майло пальцами, другие ломали о него глаза и только потом успокаивались. Однако тема ускользнула, интерес угас. Через несколько минут никого уже не волновал коротко стриженый странный омега, сидящий во втором ряду. Ну, или почти никого. До окончания церемонии Даг нервно разглядывал дерзкого оппонента и с особенным вниманием следил за ним, когда его назвали по списку. Тот вытянулся во весь рост — худосочный, в чёрных джинсах в обтягон с зияющими на коленях дырами и в серой футболке оверсайз с каким-то принтом на нагрудном карманчике. Тоннель в правом ухе на несколько миллиметров. На затылке крошечными буквами — Дагу пришлось щуриться — «Земля — не мой дом». Сотня пар глаз провожала омегу туда и обратно, когда он с скучающим видом пожал декану руку и получил свой студенческий билет. Ни улыбки, ни подобия радости на лице, непрошибаемая мина вселенского безразличия. Майло Миллер, значит. Ну привет, малыш Майло — ещё один «не такой, как все». Объявляешь войну? Значит, быть войне. И сейчас, спустя почти три года с того памятного дня, Даг сидит на корточках в прихожей у Майло дома, судорожно скидывает с трудом расшнурованную обувь, дышит насыщенным молодым клёном — тем самым «уродливым» запахом, над которым прилюдно смеялся всё это время. Тем самым запахом, из-за которого он готов сейчас валяться в ногах у его обладателя, — и наконец понимает, кусая губу: Майло в самом деле не такой, как все. И вовсе не от того, что у него коротко стриженые волосы, тоннель в правом ухе и непонятный вкус. — Никогда бы не подумал, что всё так выйдет, — Майло смотрел на Дага с той же надменностью, что и всегда; даже течная лихорадка не лишала его самообладания, — просто пиздец, сдохнуть можно. Даг усмехнулся: кто-кто, а он точно грезил таким исходом и был более чем удовольствован рядом удачно сложившихся обстоятельств. Всего сильнее его удовлетворяла мысль, что секс с Майло станет своеобразной точкой в их отношениях. У Дага уже бывало подобное много раз: первый долгожданный секс молниеносно отбивал всякий интерес к омегам, даже к самым хорошеньким, даже если те нравились Дагу довольно продолжительное время — по меркам баскетбольной команды это вроде около двух или трёх месяцев. Наверное, срабатывал инстинкт: как только добыча была получена, а цель — достигнута, альфа расставлял новые приоритеты, искал других жертв и избавлялся от старых. Завоёванные омеги стали трофеями, ими было приятно пощеголять перед друзьями. И Майло, о котором Даг думал все эти три года, сегодня тоже отныне и навсегда перейдёт в разряд «дырок», которые он поимел. И тогда дурацкие противоестественные сны тоже закончатся, так думал Даг и был вне себя от радости, когда на всех парах летел в душ. Вымылся он наскоро: остался доволен отсутствием запаха пота, когда принюхался к гладко выбритым подмышкам, прополоскал рот каким-то средством, найденным на полке за зеркалом, пощеголял грудными мышцами, полюбовался прессом, внимательно осмотрел член, кивнул ему и заговорщицки улыбнулся. «Выложимся на полную, братишка». И член дёрнулся, словно кивнул в ответ и пообещал выдать сегодня впечатляющие рекорды, всё-таки Майло — это не какой-нибудь там хер с горы. Кто знает, насколько он привередлив в постели? Хотя много ли требует течный омега? Длинный член и, пожалуй, выносливость. Ни тем, ни другим — слава Богу, — Даг обижен не был. Когда он вошёл в спальню, Майло, распластанный по кровати с откинутой на подушки головой, нетерпеливо дрочил себе, широко расставив ноги в стороны. Смазка сочилась из него, как вода из святого источника. В комнате словно всё было сделано из клёна — настолько вещи и мебель пропахли запахом своего хозяина. Феромоны на грани нервного срыва ввиду ожидания самца, припухшая розовая дырка, готовая с минуты на минуту его принять, влажный мягкий рот, услужливо дожидавшийся горячего члена за щекой… в общем Майло выглядел как раз таким, каким его хотел видеть Даг и каким бы он не позволил увидеть омегу никому другому. Особенно наглому Густаво. Едва мелькнувшая мысль о нём отразилась на лице альфы самодовольной, широкой улыбкой: сегодня в этой спальне был он, Даг, а не Густаво, сегодня в Майло будет его член, а не Густаво, это ему Майло отсосёт напоследок, его он будет яростно целовать и кусать за плечи и руки, с ним Майло кончит сто тысяч раз, его имя не перестанет скандировать, как самый преданный фанат на трибунах стадиона. Вот так гадский Густаво превратится в лузера. Потом Даг ему, конечно, расскажет, какой малыш Майло горячий и возбуждённый и как он красиво, невероятно соблазнительно трогает себя и течёт, как он похож на скандинавского бога и какой узкий этот бог внутри. Даг поведает своему зарубежному товарищу все подробности и будет нагло улыбаться, когда Густаво начнёт хмуриться. «Ну, не судьба, — как бы невзначай уронит он, пожав плечами в ответ на грозно-обиженный взгляд влюблённого альфы, — может, и тебе когда-нибудь перепадёт». А потом, скорее всего, завяжется потасовка: всё же, что ни говори, а кровь у итальянцев горячая, кипучая. Но Даг выйдет из воды сухим, потому что не он первым кинется в драку. «Я просто защищался» — разведёт руками он перед крайне недовольным тренером и посмотрит на него с таким невинным выражением глаз, что тренер только покачает головой, цокнет от досады языком и больше ничего не скажет. И всё на этом кончится, а Дуглас Баркович останется королём. Преисполненный страшного воодушевления, он бесшумно, как кот, опустился на кровать, навис над Майло, внимательно изучая его красные покусанные губы, и хищно оскалился. Вид сверху открывался заманчивый: голая фарфоровая шея, остро очерченная линия подбородка и скул, открытый влажный рот, куда альфа первым делом скользнул языком. Ему жадно ответили; две руки крепко обвили затылок, точёные длинные ноги, на которые Даг нередко засматривался в универе, теперь оплели его торс, как змеи, и вжимались в поджарые бока. Член альфы требовательно тёрся о гладкую кожу. Влажная ладонь Майло по-хозяйски огладила его, пару раз провела туда-сюда по стволу и вдруг упёрлась Дагу в грудь. — Ну, про твои габариты Кэллам не врал, это хорошо. Только я думаю, презервативы, которые у меня есть, тебе не подойдут. Даг глянул на прикроватную тумбу, где рядом со светильником лежала заранее приготовленная упаковка. Он с нетерпением вытащил один пакетик, глянул на указанный размер, на секунду застыл и прыснул со смеху. — Это ты на чей микрочлен закупал резину? Майло отвёл взгляд: в самом деле не признаваться же в том, что эти презервативы он покупал для самого себя. А потом, словно снег на голову, на Дага свалилась ужасающая догадка. — У тебя кто-то есть? Как, однако, быстро насмешливая интонация в голосе альфы сменилась настороженной. И выражение лица теперь сущий камень. Майло это заметил и поморщился: один раз притащи альфу в койку, и он сразу же почувствует себя хозяином. Начнёт задавать вопросы, которые к нему никакого отношения не имеют, и лезть в чужое личное пространство. А этого Майло на дух не выносил. — Нет, — резко возразил он. — А чьи они? — не уступал Даг. Майло устало потёр переносицу. — Не твоё дело. Ты, между прочим, тоже не на чашку чая ехал, мог бы и сам купить. — Я не люблю презервативы. — Да ну? И что же, вытаскиваешь за секунду до? — Да, и ни разу никого не повязал. Самоконтроль у меня мощный, можешь мне верить. Майло вздохнул, закатил глаза, смирившись с ситуацией, мысленно проклял себя и ответил: — Головой отвечаешь за узел. И ещё: никаких засосов, меток и следов — терпеть это не могу. Альфа рассеянно кивнул, но всё ещё не торопился возвращаться, так и сидел на краю кровати, недовольно покосившись в сторону. — Ну что ещё? — не выдержал наконец Майло и нехотя приподнялся на локтях. — И всё-таки. Раз ты купил их, значит, ты кого-то ждал? — Мать твою, — громко выругался омега, со всей силы пнув Дага по бедру, — ты издеваешься?! Если бы я кого-то ждал, то ноги бы твоей здесь не было. И вообще, не лезь не в своё дело, или я вышвырну тебя отсюда, тем более что польза от тебя и твоего не «микрочлена» пока что нулевая! — Я и не лезу, — Даг схватил ступню Майло и зачем-то больно её сжал, — просто в моих в планах не числятся неприятности из-за блудливых омег. Майло обычно практиковал глубокое дыхание, чтобы успокоиться в критических ситуациях. Но с Дагом практики не получались — омега всё время выходил из себя. И сейчас вскочил, как бешенный, плотно запахнул халат и крикнул: — Убирайся отсюда!, — а когда понял, что обескураженный этим выпадом Даг даже с места не двинулся, толкнул его в спину и снова яростно пнул, — «блудливый»?! Это ты меня «блудливым» омегой назвал? Ты, придурок, пришёл сам и прекрасно знал, что у меня никого нет. Это должен был быть «одноразовый, мать его, перепихон», никаких, бля, лишних вопросов, ну как можно было даже тут обосраться? — Майло, вдруг смутившись своей истерики, остановился, огладил короткий ёжик волос, потянул руки к лицу и шумно выдохнул. — Чёрт, надо было всё-таки послушать Кэла и спутаться с тем Густаво, — под гневный взгляд Дага омега цинично закончил: — по крайней мере, он бы не стал устраивать допрос с пристрастием и бесить меня, как идиот. И хотя Майло был дико возбужден, а гормоны били ему в голову фонтаном, прекрасный в своей наготе альфа-Даг за несколько секунд снова стал его раздражать. Как в универе. Как и всегда. Он бы предпочёл, чтобы тупоголовая двухметровая туша, раз уж ей суждено было оказаться в его спальне, на день-два прикинулась немой, но язык у альфы, видимо, не короче его члена, а охочих потрепаться, особенно болтливых наглых альф Майло в своей постели не жаловал. Даг, все эти бесконечно долгие секунды сидевший в полном замешательстве, наконец шумно втянул ноздрями воздух, медленно поднялся и выпрямился перед Майло во весь рост. Снова омеге пришлось задрать голову, чтобы видеть чёрные суровые глаза, которые смотрели на него с укоризной. Сильные руки сгребли его в охапку, грубо развернули грудью к стене и крепко прижали к ней лицом, властно надавив на спину. Длинные пальцы вцепились ему в шею, и где-то у самого уха Даг прошептал: — Делаешь вид, что ты весь из себя умный? Не слишком убедительно. Умный омега бы сам догадался, что при альфе, который собирается его поиметь, не упоминают других альф. Это, знаешь ли, чревато последствиями. Майло с трудом сглотнул; сухие губы жадно хватали воздух. Всё-таки непосредственная близость самца, его каменный стояк, упирающийся в поясницу, его жаркое дыхание на плече — всё работало на инстинктах голодного омеги с умноженной в дважды мощностью. Тело Дага было горячим и твёрдым — сплошные мышцы, выпаянные усердием многолетних тренировок. Оно буквально кричало, что его обладатель — альфа, и любой омега, каким бы странным и нетрадиционным он не был, должен ему принадлежать. Должен, ведь это природа, инстинкты, его суть, в конце концов! Об этом инстинкте Майло слышал нередко: из уст собратьев омег, из информационных никчёмных статеек в омежьих журналах, из психологических теорий и вообще много откуда — почти все любовные романы, сериалы и фильмы строились примерно одинаковым образом. В центре — омега. Он, конечно, волен был быть и бунтарём против общественных рамок, и послушным забитым тихоней. Он мог ценить свою независимость, а мог, снедаемый детскими комплексами и своей серой невзрачной внешностью, прятаться от остального мира. Но смысл всегда сводился к одному: на его омежьем горизонте обязательно появлялся альфа. Тогда и разворачивалась главная драма: независимый омега после долгой и упорной интеллектуальной борьбы с обаятельнейшим, грубым, настойчивым альфой, разумеется, терял свою независимость, и, оказывается, всю жизнь только о том и мечтал, чтобы кому-нибудь принадлежать! Ровно как и затравленный мышонок, которого заботливый альфа брал под своё мускулистое крылышко и превращал из гадкого утёнка в настоящего лебедя, из грязи в князи, в конфету из дерьма. И как это, выходит, просто и приятно кому-то принадлежать! Как любовь влияет на омегу! Он распускается, словно цветок, и становится в тысячу раз прекраснее. В эти же сюжетные дебри нередко вплетали сказки про истинность, и тогда героев можно было лепить диаметрально противоположными друг другу, и они всё равно должны были сойтись, ну просто обязаны: непослушный омега — покориться, а легкомысленный альфа — остепениться, и всё у них будет хо-ро-шо. Короче говоря, этой чепухе Майло не верил ни одну секунду своей жизни, потому что сам он подобного не испытывал и шарахался от любых отношений, как от чумы. Всё дело в его ориентации, резонно полагал он. Конечно, во время течки хотелось подставиться под альфу, но принадлежать?.. Признать себя его собственностью, вещью, признать его главенство над собой? Ну нет, это из ряда фантастики. И сейчас, вплотную окружённый феромоновой бомбой под именем Дуглас Баркович, Майло мало что соображал, но всё же с горестью, почти что разочарованностью в себе самом, на границе сознательного и бессознательного уныло признавал, что между ним и тем прототипом всех непослушных, своенравных, независимых омег нет никакой разницы и оба они готовы покориться доминанту-альфе и ползать перед ним на коленях. И не важно, течка ли диктует омеге его природу или она изначально брала верх. В общем, он ни о чём таком рассуждать вовсе не хотел, но мысли сами несли его в эту топь, и он в ней вяз, усердно дёргал ногами и вдруг понял, за что ему зацепиться. Квен-тин. Чёрт возьми, точно! Почему он раньше не додумался? Если уж природа в процессе эволюции подсунула ему букет из половых инстинктов, то его ориентацию, его гомосексуальность ей всё равно не перешагнуть: ведь он таким родился и давно это осознал, и альфы ему не нравятся — их Майло всегда презирал. К Квентину тянется его душа, а не без конца текущая предательская дырка, с мысленной проекцией Квентина он ложится в постель и наутро нехотя выбирается из неё. Только Квентин ему снится, везде мерещится и кружит голову своим запахом, вкрадчивым ровным голосом, приятным-приятным, как папины пожелания спокойной ночи в детстве, и самой тёплой на свете улыбкой. Майло мог дрочить на кого угодно: на других омег, стерильных бет, на Дугласа, Ронни, того итальянца или даже на дряхлого гардеробщика в их универе, похожего на сморщенный ссохшийся изюм. Майло свободен в выборе спать с кем угодно, но он по-прежнему продолжал любить Квентина. Будто он давно вот так терялся, блуждал среди далёких глухих бетовых и альфовых равнин, но никогда не переставал смотреть на прекрасное и самое красивое, на единственно достойное в этом мире, к которому стремился и постичь которое он не мог. На Квентина то есть. И в таком случае… нужен ли ему вообще самец, пусть даже тот — отличный образец альфы? Он же не Квентин и даже не омега, да и Майло — не гетеросексуал, так что… — Не пойти ли бы тебе нахуй? Майло рванулся, что было сил, в сторону, схватил первое попавшееся — увесистый светильник — и круто им замахнулся: дрожащая рука повисла в воздухе, серые глаза разве что не сжигали без пяти минут несостоявшегося любовника перед собой. — Я не фанат секса по принуждению, и если ты рассчитывал применить силу, то обсчитался — я тебя сразу же грохну и нисколько об этом не пожалею. Жалею только о том, что вообще, блять, тебя сюда запустил. Ладно, это можно себе простить: течка реально превращает омегу в инфузорию. Только меня — не настолько, чтобы трахаться с альфами. Суровый взгляд Дугласа стал теперь недоверчивым, вопросительным. По нему было видно, что ни Майло, ни светильника в его руках он не смутился. Наверное, клён (сейчас, правда, не такой уже ласковый) всё ещё успокаивал, отрезвлял и помогал держать себя в руках. — Слушай, если до тебя ещё не допёрло, то на пальцах объясню. Считай это ёбаным каминг-аутом, — Майло на секунду задумался, опустил светильник и примирительно рассмеялся. Он уже догадывался, что Дага скоро как ветром отсюда сдует, — представь, даже родители не знают, а тебе, человеку, с которым бы я в последнюю очередь хотел чем-нибудь поделиться, скажу. Наплевать, что ты завтра же всем об этом растрещишь. Я всё равно скажу, что я… выдержу интригующую паузу, чтобы ты не расслаблялся… что я гей. Конец истории. И вот теперь можешь проваливать. Повисла глубокая тишина. Майло, не сводя взгляда с растерянного, замершего на месте Дага, поставил светильник обратно на тумбу, присел на край постели и подобрал ногу под себя. Хотелось скинуть халат, прилипший к взмокшему телу, сунуть что-нибудь в промежность, ещё разок отдрочить себе и уснуть до утра. Голова шла кругом, нужно было отдохнуть. Неожиданно Даг умостился на другом конце кровати, спиной к Майло, так что тот теперь лицезрел широкие сгорбившиеся плечи, рельефность мышечной массы и крутой позвоночник, вдоль которого к пояснице убегала полоска «шерсти» — рудимента, доставшегося человеку в подарок от эволюции. У Майло она тоже была, по-омежьи жиденькая и светлая, почти незаметная, не то что у альф. Для них эта шерсть на загривке — едва ли не первый признак самцовости. — Не собираешься уходить? — скорее не вопрос, а настойчивое приглашение, на которое проклятый Даг даже не ответил — ни словом, ни жестом, ни простым движением корпуса. — Что, так сильно растерялся? Я тебе, что ли, весь мир с ног на голову перевернул? Даг, наконец, обернулся, но взгляда не поднял, смотрел в расфокусе куда-то на стену, отрешённо и апатично. Потом заговорил: — Тогда я тебе тоже кое-что расскажу. Был у меня в начальной школе одноклассник. Альфа. Забитый и затравленный… — Ты небось постарался, — предсказуемо перебил его Майло, на что Даг так же предсказуемо кивнул. — Он подарил моему другу Лиаму открытку на Валентинов день. Альфа альфе. И это был не розыгрыш. Он в ней написал, что восхищается Лиамом и завидует нам, потому что мы его друзья и можем быть с ним рядом, а он нет. Но ему очень хотелось. И всё это выглядело как признание в любви. Майло не совсем понял, к чему Даг завёл этот разговор. Но тот что-то продолжал рассказывать про своих друзей, маленького одинокого альфу, и Майло весь сжался, предчувствуя развязку этой истории. То, что дети в школе зверски беспощадны, он усвоил на шкуре мальчика-изгоя, которого все травили в их классе. А подобные Дагу индивиды в премерзком школьном возрасте способны на такие гадости, от которых кровь стынет в жилах и волосы дыбом на затылке встают. — Но Лиам это признание не оценил. Мне бы тоже на его месте было противно. Открытку он порвал, очень сильно расстроился и чувствовал себя каким-то не таким. Мы все это чувствовали. В том возрасте я ещё не знал, что такое «пидор», но всем нам было одинаково неприятно, потому что альфе не мог нравиться альфа. Ему могли нравиться омеги или беты, и это мы знали точно. Так что тот одноклассник… в общем, мы подождали его после уроков и избили всей толпой. Нас было шестеро, а он был один. И Лиам, которым он так восхищался, выписал ему больше всех нас. Даг взял паузу, а Майло поморщился. Картина не шла у него из головы: до смерти напуганный маленький мальчик на голой земле, сгорбленный пополам, и кровожадные, уродливые дети вокруг — без малого дикари, ощутившие власть над слабым и вкусившие величие первобытного инстинкта — чем не сцена у Голдинга? В голосе Дугласа, в его глазах, в выражении лица и во всей его истории не чувствовалось не то что раскаяния — хотя бы банального сожаления, какое настигает обычно спустя годы взросления. Но и Майло, всегда остро реагировавший на такого типа рассказы, не чувствовал к нему, к человеку, не способному к эмпатии, к этому законченному гомофобу, отвращения или ненависти, и он сам не понимал почему. Может быть, потому что тем маленьким мальчиком был альфа, а не омега? Альфы издеваются над своим братом. С ума сойти. — Тот парень с нами проучился ещё несколько лет, и потом мы уже, конечно, знали о том, кто такие альфаложцы. Примерно тогда же Лиаму кое-что пришло в голову. Он решил посмеяться над ним: прилюдно рассорился с нами, здоровался с этим прыщавым задохликом, начал строчить ему милые смс-ки, типа «доброе утро, солнышко» или ещё какая хуйня, даже защищал от нас. Ну в общем, неплохо играл. Потом притворялся его ухажёром. Наверное, если бы тот задохлик не был педиком, — здесь Майло недовольно кашлянул, и к его удивлению, Даг поправился: — геем, то есть, то ничего бы такого не случилось. Бля, это долгая история, но кончилась она для того парня паршиво, — альфа хмыкнул. — Мы рассказали об этом всей школе. Распечатали их любовные переписки, развесили по коридорам, скинули всю подноготную педика на школьный сайт. Короче, опозорили мы того парня как надо. Только Лиаму влетело, но это всё равно было смешно. — Мерзавцы и гады вы, — равнодушно пожал плечами Майло, словно другого от Дага он и не ждал. — К чему ты вообще это рассказал? — Я просто знаю, что ты обо мне думаешь. Мне не стыдно за такие истории, и не то чтобы я был треплом, но всё-таки, — Даг демонстративно сверкнул клыками, — это теперь тоже своего рода игра: я знаю твой секрет и в любой момент времени могу превратить твою жизнь в ад. — Ой, Бога ради, мне вообще наплевать, если ты пустишь сплетни и расскажешь всем, что я «педик». Валяй, я даже глазом не моргну. Даг промолчал. По крайней мере, у Майло было право его недолюбливать или даже ненавидеть, но он действительно ни о чём не жалел. И отчасти довольствовался тем, что одному педику когда-то от него крупно досталось, потому что сейчас он круто злился: на Майло, который даже сквозь пелену феромонов не желал его, на себя, потому что сидел тут как дурак и после всей этой интермедии всё равно не хотел уходить и ненавидеть голубого ублюдка, на случай, сложившийся совсем не так удачно, как он наивно полагал. Словом, Даг злился на всё. И даже на Густаво, над которым он слишком рано отпраздновал свою победу. Оба изначально гнили в одной тарелке, как два яблока, которым предпочли апельсины, и, осознав это, альфа невесело улыбнулся: всё это время они были союзниками, а не врагами. Майло их обскакал: и его, и Густаво, и Ронни, и всех других интересующихся им «придурков». Так, может, и сны, эти ужасные кошмарные сны, снились ему не просто так? Подсознательно, вероятно, он уже догадывался, что что-то складывалось не в порядке вещей. Нормальные омеги так себя не ведут, и рано или поздно они всё равно сдаются перед напором какого-нибудь альфы. И пахнут им, и гордятся своими метками. А Майло никем не пах и с альфами знакомств не водил. Какие-то пророческие были те сны, качал головой Даг и с облегчением выдыхал: ну вроде как теперь ни снов, ни Майло в его жизни не будет. Всё-таки педиков он не переваривал. Всех педиков, и Майло — не исключение. Он вдруг представил, какой между омегами бывает секс и как это противоестественно. Разве омежий член способен оплодотворить другого омегу? Разве он доставит омеге такое же удовольствие, как член здорового, крепкого альфы? В голове не укладывалось, что могло в этой омежьей вакханалии привлекать такого парня, как Майло. Это отвратительно. Это мерзко и неестественно. А значит, и Майло отвратительный, мерзкий и неестественный. — Ты меня слышал? — Ага, — Даг встал, подобрал с пола полотенце, повязал на бёдрах и повернулся к омеге. — Ну и вечерок, блять. Сегодня у меня намечалась деловая встреча, но я отменил её ради тебя, а теперь выясняется, что трахаться ты со мной не будешь, потому что ты грёбаный пидор, а я, между прочим, не из камня сделан — пол-блядских-часа разговариваю с течным омегой со стояком до потолка. Невероятно. Майло прищурился. — И теперь что? — Ничего. Кто знает, что будет завтра? Иногда люди могут повлиять на нашу жизнь, сделать выбор за нас. Это так несправедливо! — Даг состроил притворно грустную физиономию. — Хорошо, что мы с тобой оба понимаем, что никакой справедливости нет. — Хватает наглости меня шантажировать? Альфа усмехнулся. — С ума сходишь? Я ещё ничего не сделал. Но, всем в мире клянусь, если ты меня однажды выведешь, я не ручаюсь за твой секрет. Больше они не разговаривали и даже не смотрели друг на друга. Альфа бесшумно затворил за собой дверь в комнату, и скоро в доме ничего не напоминало о нём, кроме стойкого запаха чудом подавленного влечения. ​