Шторм в Африке

В то, что Дуглас Баркович, едва ли не самая последняя сволочь на свете, не воспользуется своей мнимой властью и не испортит врагу жизнь, Майло верилось с трудом. Однако после неудачной течки, из которой он выполз, как из болота, в универе ничего не поменялось: то есть никаких взглядов искоса, перешёптываний на грани слышимости за спиной, омежьих хохоточков и тыканий пальцами из каждого угла. Всё оставалось на своих местах и через неделю, и через месяц, так что Майло был слегка удивлён. Особенно тому, что Даг теперь даже не дышал в его сторону, словно Майло в одночасье стал для него пустым местом. Временное перемирие — в том, что оно было временным, Майло не сомневался, — не укрылось и от Кэллама. На его расспросы приходилось неопределённо пожимать плечами и сочинять на ходу: ну, чего-чего, Дагу, наверное, надоели эти стычки — всё-таки третий год пошёл, приелось, знаешь ли. — Он и ко мне не заходит больше, — поделился Кэл, беспокойным взглядом изучая капитана баскетбольной команды, — точно нашёл кого-нибудь, вот увидишь. — А тебе что с того? — Майло подозрительно прищурился. — Ты часом не влюбился? Кэллам аж взвизгнул от обиды: — Это я-то?! За кого ты меня держишь, в конце концов?! — Я просто спросил, — Майло коротко вздохнул: Кэллам был таким… Кэлламом! Кроме шуток, его имя без пяти минут бренд на факультете. Ещё пара скандалов, десяток разбитых сердец и вуаля — и к о н а. Вот так они и рождаются, наверное. Визгливый, чересчур пафосный, временами слишком манерный, Кэл всерьёз считал, что принадлежит к числу тех немногочисленных омег, чьё сердце, дословно, «не способно любить», и потому вопрос друга оскорбил его, должно быть, не на шутку, прилетел ядовитой стрелой прямо в сердце и повалил, несчастного, вниз. Но Кэллама так просто не убьёшь: он быстро оправился, махнул рукой в сторону двухметровой дылды и фыркнул. — Этот неотёсанный дикарь мне не слишком-то нравился. Хорош в постели, да и только. Других достоинств я у него не нашёл, — Майло понимающе кивнул в ответ, — так что это и к лучшему, что он перестал к тебе цепляться. Может, хотя бы теперь альфы не будут тебя избегать. У Кэллама периодически заедала одна пластинка. От неё нельзя было отвязаться — болтливый друг не позволял. Он становился одержимым идеей подыскать Майло подходящего альфу. Настолько одержимым, что подослал недавно течному товарищу своего любовника в аренду. Дурости ему не занимать. — Ой, прекрати корчиться, пожалуйста, как будто я тебе говна под нос сунул, я ведь правду говорю. От тебя недотрахом несёт будь здоров! — Кэллам опередил желание Майло прервать его и воинственно пригрозил ему кулаком у самого носа. — Даже не думай менять тему, пока мы не закончим этот разговор. Вот честно, скажи мне, когда ты в последний раз был с альфой? — Я не хочу говорить о таких вещах, тем более в столовой при перваках, которые развесили уши позади нас. За соседним столиком сразу закопошились. Послышался звон упавшей вилки о кафель. Любопытствующие взгляды, до этого рьяно изучавшие Майло и его собеседника, со скоростью света опустились в тарелки. А один особенно застенчивый тип покраснел так, что начал икать от смущения. Кэллам, засёкший новых жертв, рассмеялся и подмигнул другу с такой обаятельной улыбкой, что только знаток мог догадаться, насколько ничего хорошего она не предвещает. — Что поделать, я тоже люблю сплетни, — громко сказал он и обратился к застенчивому типу: — Эй, лиловые ушки, у тебя руки дрожат, как же ты будешь ими есть? Ему не ответили. Тогда Кэл вальяжно поднялся, подошёл к соседнему столу, заглянул красному, как помидор, мальчику через плечо, и, схватив булочку с его подноса, обворожительно прощебетал: — В следующий раз не волнуйся так, это вредно для здоровья. И уминать выпечку при твоей комплекции тоже — посмотри на себя, ты и так жирный тролль. Да, Кэллам определённо умел напустить пафоса. Он даже щёлкнул омегу по носу и в довершение закатился таким демоническим хохотом, от которого впечатлительные первокурсники покрылись мурашками. Испугались они здорово: даже побоялись провожать Кэла глазами — так и сидели, уткнувшись в свои подносы, ниже травы и тише воды. Майло бросил на них сочувственный взгляд и покачал головой. Его всегда поражала манера Кэллама с такой простотой и лёгкостью обгаживать окружающих. Не хуже птиц-блядуниц, ей-богу. — Ну и зачем ты? — Зачем что? — Ты знаешь. Нехорошо было говорить про лишний вес. Он теперь не бог весть как возненавидит себя за это, будет мучиться диетами и реветь из-за каждого набранного полкило. — И правильно. В этом мире безвольным толстожопым омегам места нет. И я считаю, что очень важно вовремя осознать эту истину. Он мне ещё потом спасибо скажет, вот увидишь. Майло нахмурился: иногда Кэллам был невыносимо туп — мыслил стереотипно, как старый консерватор-дед, путал прямолинейность с откровенной грубостью и хамством, насмехался над людьми, особенно слабыми омегами или закомплексованными альфами, и не считался с мнением остальных. За это Майло его осуждал, причём в открытую, но сделать ничего не мог: Кэллам, сколько с ним ни спорь, всегда оставался железно уверенным в своей правоте. — Что ж, по-твоему, выходит, что и папе твоему места нет? — Майло обычно не пользовался иронией такого рода — всё-таки это та ещё низость, но с Кэлом по-другому нельзя. У него была способность выводить людей из себя, не прилагая к этому абсолютно никаких усилий. — Ой, не напоминай, пожалуйста. Я когда смотрю на него, сразу расстраиваюсь: гены-то у нас одни и те же. Ты же помнишь, как говорят: хочешь знать, как омега будет выглядеть через 20 лет, — посмотри на его папу. Я бы предпочёл, чтобы на моего тюленя никто не смотрел. Всё время ему говорю: возьми себя в руки, Митчелл, возьми себя в руки и похудей наконец! Но он отказывается, ссылается на этот дурацкий бодипозитив. По-моему, так он просто ленивый тюлень, — Кэллам развёл руками в стороны, — что ещё я могу сделать? — Ну, не осуждать его за выбранный образ жизни, любить таким, какой он есть, например… — Чепуха, любовь — это не для нашей семейки. И вообще, когда ты уже вылезешь из своей лицемерной толерантной помойки? Защищаешь толстожопых омег, но презираешь статных альф... ну и ну, сама толерантность! Но я с тобой о другом хотел поболтать, а ты опять заговорил мне зубы и думал, что я не замечу. Так вот, в субботу намечается вечеринка у какого-то перца с факультета информационной безопасности, — как только Майло в привычной манере недовольно свёл брови, Кэллам больно стукнул его в плечо, — ты идёшь, и это не обсуждается. Это же не какой-нибудь там клоповник — у парня дом за городом, бассейн, джакузи, теннисный корт. Я уже всё разнюхал. И люди придут с разных факультетов: искусствоведы, айтишники, даже матмех… Мат-мех. Соображаешь, что это значит? Армия альф. Свежие, юные, похотливые кобели. Синоптики предсказали тестостероновый тайфун, мать его! И он движется в нашу сторону. — Искусствоведы? — переспросил Майло, нервно закашлявшись. Тестостероновый тайфун интересовал его в последнюю очередь. — Ну да, а чего? — Да ничего, не расслышал просто. — Так вот, наша челядь тоже туда собирается, так что будь готов к девяти, я за тобой заеду. — Слушай, у меня были планы на субботу. И вообще, откуда ты узнал про эту вечеринку? — Обижаешь, я всё и про всё знаю. И ты тоже мог бы, если бы почаще мониторил твиттер, — Кэллам достал из кармана телефон, несколько раз потыкал в экран и сунул другу в лицо. Пост с объявлением об алко-вечеринке, опубликованный утром, набрал уже с полсотни комментариев. Ну, неудивительно. Любопытства ради Майло перелистнул их до конца и одним из последних, о Господи Боже, заметил комментарий Квентина. 12 ноября, 13:42. «Отличная идея, Хоуп, жду не дождусь партии в теннис. Ты обещал». У Майло аж дыхание спёрло. Пришлось сделать вид, будто развязались шнурки на кедах, сесть, опустив голову, чтобы Кэллам ничего не заподозрил, и отдышаться как следует. Сердце выпрыгивало из груди, и непонятно от чего: не то от радости и предвкушения, не то от глухой ревности к этому Хоупу. Ну что за проклятье! Откуда он только взялся и что ещё успел наобещать Квентину? В каких они отношениях? А главное, кто этот сучий сын: омега, бета или альфа? Майло обречённо вздохнул: на роду ему написано, видимо, пойти на эту вечеринку и выяснить всё самому. В противном случае — долгие ночи без сна и бесконечный вальс вечернего декаданса. — Да, думаю, ты прав. Посмотрим, что там за теннисный корт. — Отлично, вот это правильно, — Кэллам просиял и одобрительно кивнул, — и надень уже что-нибудь поприличнее, а то складывается впечатление, что кроме футболок с задротскими принтами у тебя ничего нет. Майло уже не слушал и снова улыбался: он вполне овладел собой и был готов покорять любые вершины, причём самая неприступная из них гордо носила невероятно благозвучное, как миллион чудесных ангельских голосов, и такое же ласковое, как прикосновения папиных рук, сладкое имя Квен-тин.

***

Вечером пятницы Майло мучал мандраж. Бессмысленное волнение постоянно концентрировалось где-то в районе желудка и высасывало всё изнутри, так что Майло чувствовал себя опустошённым и растерянным, а ещё жутко неуверенным в себе. К ночи он обгрыз всю кожу у ногтей на правой руке и почти перекинулся на левую, когда с досадой заметил это и силой заставил себя остановиться. В субботу утром кусок не лез в горло, хотя папа постарался на славу: отослал на выходные повара и снова взялся за кулинарию. На большой тарелке вздымалась горка поджаристых, блестящих от масла блинчиков с бананами и шоколадным соусом. Как Майло и любил. Сервировка — высший пилотаж. Готовил папа не хуже ресторанных шефов, у него к этому всегда лежала душа. Глядя на него, в домашнем белом халате с пучком седеющих волос на голове, торчащих в разные стороны, Майло мысленно спрашивал себя, почему это так странно для него и почему он за годы к этому не привык — видеть папу не в строгом костюме и с туго собранными на затылке волосами, не уставшего чертовски, как взмыленная лошадь, а вот такого, обычного, с ложкой в руках и в наспех обутых разных тапках, розовом и белом на каждой ступне. Когда-то их семья переживала не лучшие времена: в год рождения Майло отец только-только открыл свой бизнес, и дела у него пока что не клеились. Папа успел окончить вуз, но с сыном помогать было некому — пришлось пару лет посидеть дома. В общем, жили скромно: отец, пахавший за семерых, папа, изнывающий от желания работать по любимой специальности и воплотить амбиции в жизнь, и маленький Майло, совсем незапланированный, но всё же обожаемый родителями омега-сын. Тысяча историй начинались так же, и сотни заканчивались в точности как у них: дерево, взращенное многолетним трудом и терпением, дало наконец свои плоды. Теперь-то они ни в чём не нуждаются, и всё у них хорошо. Ну, или почти хорошо. По крайней мере, в это хотелось верить. — Да, так непривычно видеть тебя у плиты. Роберт обернулся. Его мягкая полуулыбка почти выбила у Майло опору под ногами. — Решил сделать тебе приятное, — а потом сдержанно, как будто несколько виновато, — я завтра снова улетаю. В Нью-Йорк. — Конференция? Роберт кивнул. — Надолго? — Неделя, может, чуть задержусь. Один университет пригласил прочесть лекции для студентов — это уже после конференции. Но я всё равно согласился. Давно не общался с молодёжью. — Не то слово, — не удержался от иронии Майло и только сейчас заметил, что стол накрыт на двух человек. — А отец где? — Встреча с партнёрами. Что ж, ожидаемо. Есть не хотелось. Обижать папу — тоже. Но всё вышло как-то само собой. — Слушай, меня вечером не будет. И ночью тоже. Если что — не волнуйся, я на связи. — Куда-то собираешься? — Роберт с интересом взглянул на сына. — Ага. — Идёшь один или… — С Кэлом. — Тогда я спокоен. Блинчики остывают, скорее умывайся и за стол. — Па, — Майло мялся с ноги на ногу, в груди защемило, — я не голоден. — Как это? — удивлённый взгляд, вскинутые кверху тонкие редкие брови и полная растерянность на лице. Сначала растерянность, потом — разочарование, печальная улыбка и померкшие серые глаза. — А для кого же я это готовил тогда? — Завтракай сам. Я сейчас в душ и к себе поеду, наверное. — Даже до вечера не останешься, значит? — У Майло от этого вопроса сердце сжалось в тиски. — Мы же так давно не виделись… — Па, у меня правда много дел. Куча домашки ещё, нужно успеть разгрести её в выходные. И в конце концов, ты ведь ненадолго, скоро снова встретимся, да? Роберт всё ещё улыбался. Но как-то тускло и вымученно. Он только кивнул, выключил плиту и уныло прошаркал за стол. За тот самый стол, который они два года назад покупали для совместных ужинов. Смотреть было больно, но что же сделать? Нельзя ведь пытаться откусить по куску сразу с двух пирогов: раз уж ты посвящаешь всю жизнь работе, то нечего и думать о дружной семье. Ради мечты приходится чем-то жертвовать — это как дважды два. Это понятно и просто. Майло давно смирился, что папина мечта далека от семейной жизни. И Майло его не осуждал — не имел на то права, но жить с такой мыслью было… сложно. Намного сложнее, чем показалось сперва. На восемнадцатилетие родители подарили ему дом в элитном квартале. Кэллам, как выяснилось позже, тоже жил там. Район был удобным, дом — тёплым и уютным: обставленная мастерская со всеми материалами на втором этаже, бассейн в подвале, веранда с качелями и маленькая сауна. Всё очень здорово и красиво. Но для Майло что новый дом, что их старая большая квартира были одинаково безразличны: они пахли пустотой и предсумеречной, истинно жестокой тоской. Да и в конце концов, какая разница, где быть одиноким и немного, совсем чуть-чуть брошенным? Хорошо, что он повзрослел и научился жить самостоятельно, но пустоту душевную, уж как бы плоско это ни звучало, не заполнишь ни новым, пускай и собственным жильём, ни мастерской и тем более качелями, потому что жил, рисовал и катался Майло по-прежнему в одиночестве. Сам по себе. Как и много лет до этого. Разница только в том, что тогда, в детстве, у него были няньки, а сейчас нет никого. Уже по пути домой Майло понял, как сильно поменял достаток его семью и его самого. Не то чтобы он вытирал деньгами задницу или сморкался в них каждый раз, как болел. У него вообще не было привычки сорить средствами, раз уж на то пошло. Но ведь вот в чём суть: если отец, например, сегодня обанкротится, то уже завтра утром он, самоуверенный, твердолобый альфа, положивший на детище всей жизни свой горб и всю сознательную жизнь, будет висеть в петле. Такая он натура: предпочтёт скорее сдохнуть, чем остаться в неудачниках и дураках. А если папа в одну минуту потеряет всё, чего он добился за эти годы, то потухнет быстрее, чем спичка, которую только что зажгли. В общем, вовсе не деньги их поработили, а дело всей жизни, сраная, будь она проклята, мечта. Самая настоящая рабская зависимость. К счастью, Майло приучил себя не строить воздушных замков. Оказавшись свободным от мечтаний и надежд на будущее, он заранее избавился от этого каламбура — быть на коротком поводке у собственных ожиданий.

***

За полчаса до назначенного времени Майло уже буравил взглядом своё отражение в зеркале, силясь взглянуть на себя «со стороны». Клетчатая серая рубашка, надетая поверх белой футболки, чёрные джинсы-слим и кожаный браслет на руке, который подарил ему друг по переписке на прошлое Рождество. Другие омеги, вероятно, вырядятся как в последний раз, в том числе и Кэл, но это их правда, а правда Майло заключалась в том, что всё гениальное — просто. Волнение давало о себе знать постоянно: он то и дело нервно курил на веранде, не выпуская смартфона из рук. В 20:48 Кэллам, наконец, позвонил, и Майло с облегчением схватил рюкзак, кожаную куртку, ключи, пару раз проделал дыхательные упражнения, перед выходом снова глянул в зеркало и, оставшись вполне удовлетворённым своим прикидом, выбежал на улицу. Кэл уже ждал его и, прежде чем поздороваться, смерил друга оценивающим взглядом. Майло этот взгляд выучил давно и про себя уже начал отсчёт: до запуска ракеты на жопной тяге — 3…2…1: — Вот отстой, Майло, я же просил тебя! Тот, в свою очередь, состроил крайне непонимающий вид. — Чего? — Не хочу, не буду сегодня с тобой ссориться, но! — Кэллам вздёрнул указательный палец кверху, как их препод по статистике, и хищно прищурил глаза: — Это ещё не значит, молодой человек, что я вам ничего не припомню завтра! Майло прыснул и триумфально улыбнулся: — Назавтра ты и имени своего не вспомнишь, «любитель лёгких коктейлей». Кэл сконфуженно кашлянул, скрылся на водительском сиденье автомобиля и, погладив «куколку» по лакированной дверце, обиженно пробубнил: — Ой, Господи, было-то всего разок, а ты мне теперь всю жизнь напоминать будешь. Ещё и прозвище это идиотское придумал. Если и давать прозвища, то хотя бы оригинальные, а вот этой безвкусицей, ну, честное слово, ты меня оскорбляешь! Майло рассмеялся, через пару секунд его смех подхватил Кэл, и их машина медленно выкатилась на пригородную трассу. К этому времени мучившие Майло волнение и неловкость потонули в свете фар, мягко ложившемся на дорогу перед глазами. Он знал и остро ощущал, как зуд под кожей, только одно: сегодня непременно должно что-нибудь случиться.