Шторм в Африке

Даг честно старался ненавидеть Майло. Причин для этого накопилось достаточно. К тому же проклятые сны, от которых он надеялся избавиться, не только не прекратились, но и изводили его теперь по нескольку раз на неделе. После той неудачной течки всё обернулось против его ожиданий. Даг внушал себе, что Майло — педик, каких ещё поискать, что он двуличная дрянь и крыса, уродливый, отвратительный и мерзкий биоматериал. И запах у него поганый, потому что — ну разве пахнут омеги деревьями? Дубом, там, или хвоей? Или особенно клёном? Они пахнут приятно, чем-нибудь сладким, вкусным, нежным и выглядят так же, не то что этот долговязый уродец в своих растянутых футболках и дырявых штанах. Примерно месяц Даг демонстративно его игнорировал. Избегал любых пересечений и не преследовал так открыто, как раньше, хотя всё ещё наблюдал издалека. Теперь он понимал, почему Майло не здоровается с Густаво первым и никогда не спрашивает в ответ, как у него дела; почему он не церемонится с альфами и острит им с плохо скрываемым презрением; почему не тащится вслед за Кэлом по всяким тусовкам, где полным-полно озабоченных самцов, и воротит нос от любого из них, кто проявляет к нему хоть какой-нибудь интерес. Да, многое прояснилось для Дага после того каминг-аута, которого он удостоился, по чести говоря, совершенно случайно и как-то… сумбурно, что ли. Но самым неприятным открытием стала одна вещь, которую альфа обнаружил несколько позже, после того нелепого случая с синей тетрадью. Где-то две недели тому назад препод по экономике, немолодой коротконогий омега с бесконечной любовью к совершенно идиотским принтам на широких брюках, после пары попросил Дага задержаться. — …на этом мы, пожалуй, сегодня закончим, — он критически оценил исчерченную формулами доску и напоследок, удовлетворённый проделанной работой, кивнул студентам. — Все могут быть свободны, кроме мистера Барковича. Дуглас, будьте добры, останьтесь на несколько минут, у меня к вам очень важный персональный разговор. «Вот дерьмо». Аудитория быстро опустела, и когда высокие двери с грохотом захлопнулись за последним выходившим студентом, Даг уныло поплёлся к столу преподавателя. По правде говоря, он даже не помнил, как того зовут. Всё, что альфа сейчас знал, так это то, что дела с экономикой у него обстояли неважно: из-за постоянных тренировок и ночных смен он часто пропускал пары и, кроме того, завалил уже две внеплановые контрольные работы. Ситуация складывалась невесёлая. Он ведь ещё не закрыл долги за прошлый семестр. Если ничего не предпринять, его даже до отборочных не допустят, и плевать, что он капитан, — такие у института правила: никакого тебе спорта, если ты налажал с учёбой. И пока красные преподавательские штаны с полосатыми рыбами пестрели у Дага перед глазами, он судорожно пытался придумать, как исправить своё положение. — Послушайте, Дуглас, я осведомлён, что вы капитан баскетбольной команды, и у вас, должно быть, плотный график перед соревнованиями, — маленькие очки в круглой оправе сползли глубоко вниз, почти на кончик носа, и пронзительные голубые глаза смотрели исподлобья сурово и холодно. — Однако мне хотелось бы, чтобы в этом графике было место и моим занятиям. Предыдущие проверочные работы вы написали, скажем, так себе, промежуточную аттестацию провалили, на лекциях присутствовали от силы пару раз. Как видите, оснований для того, чтобы не допустить вас до экзамена, вполне хватает. Но мне думается, мы мирно решим этот вопрос. Даг тяжело вздохнул и украдкой бросил тоскливый взгляд на двери. В голову пришла безумная идея. Он уже представлял, как скажет: «Пошли-ка вы нахуй, мистер-хуй-знает-как-вас-там, ебитесь со своей экономикой сами, а я домой». И всё. И Даг уйдёт под визгливое: «Да что вы себе позволяете, молодой человек! Не сомневайтесь, я напишу на вас докладную в деканат и устрою вам ад на экзамене!» А он, прямо как в фильме, даже не обернётся, усмехнётся и оставит препода беззвучно трястись от ярости. Жесть, до чего бы это вышло смешно и круто! Но у альфы то ли кишка была слишком тонка, то ли баскетбол и команда удерживали его от необдуманных поступков, в общем, как бы там ни было, Даг, разумеется, никого никуда не послал, разве что позволил себе всем своим видом выказать незаинтересованный и, пожалуй, несколько насмешливый вид, чтобы было очевидно легко угадать, насколько ему срать на препода и его говёную экономику. Стоило ожидать, что тот поставит Дагу свои условия: больше никаких пропусков, написать какой-то там сраный реферат про социально-экономические системы, пересдать контрольные работы и отработать в часы консультации пропущенные лекции. От злости альфа кое-как держал себя в руках. Пока он слушал весь список ультиматума, треснула, переполнившись, последняя чаша терпения: «Побойтесь Бога, бля, кому вообще всралась ваша экономика?!» — …можете быть свободны, Дуглас, и ещё кое-что: кто-то из ваших товарищей забыл свои записи, будьте так любезны, захватите их с собой. Мне нужно закрыть кабинет. Даг обернулся. На парте четвёртого ряда действительно лежала чья-то тетрадь. Отлично. Этого ему ещё не хватало. «Выброшу её к чёртовой матери, как только выйду отсюда». — Всего доброго, мистер Баркович. Я надеюсь, мы с вами пришли к соглашению. Альфа рассеянно кивнул — что ещё оставалось делать? Придётся принять капитуляцию и невыгодные для него условия перемирия. К счастью, память у Дага всегда услужливо подтирала то, о чём он пока не хотел думать, а переживать из-за экономики ему было бы даже стыдно, так что скоро он отвлёкся и совсем позабыл о личной катастрофе под названием «долги». Теперь его полностью занимала синяя тетрадь. Почти сразу Даг узнал её. На самом деле это был блокнот, в котором время от времени рисовал Майло, делал какие-то заметки на протяжении пар, вкладывал внутрь листы с набросками, ну, в общем, ни больше ни меньше — клад. Удивительно, как этот уродец мог бросить своё сокровище на божий промысел: со времён первого курса он почти не выпускал его из рук. Вещь, как и её хозяин, была враждебна к Дагу: сперва острый лист полоснул ему кожу на пальце, потом на пол посыпались картинки, рисунки, смятые бумажки — и всё разлетелось к чертям собачьим. Пришлось согнуться между партами как эмбриону в утробе, чтобы собрать их обратно. Первый лист, второй, третий… брошенный на них мимолётный взгляд, тем не менее исполненный горячего любопытства, зафиксировал одно и то же нарисованное лицо. Альфа готов был поклясться, что где-то уже видел его обладателя, старательно выведенного простым затупившимся карандашом. Он довольно красив и изящен, с длинными, высоко собранными в небрежный пучок вьющимися волосами, точёными резкими скулами и забавным треугольником родинок над левой бровью. Точно! Даг его вспомнил. Это парень с факультета искусств. Фотограф, душа компании, в каком-то смысле авторитет. А ещё он омега, и у Дага внезапно где-то под сердцем полыхнуло неприятное чувство… зависти? Этим картинным лицом оказался засрат весь блокнот: то этот парень комично стилизован, то доведён до минимализма, и только в скулах и неизменной причёске читался прототип персонажа. То он, будто настоящий, в духе ренессанса — полуголый и с распущенными волосами — томно лежал, укутанный в драпировку, и невооружённым глазом было заметно, как кропотливо автор вырисовывал его прекрасно изогнутые кисти рук и тонкие длинные пальцы. «Только не говори, что тебе нравится этот…» — Дага покоробило: ну нет, глупости какие-то. Такая сомнительная штука, как любовь и прочие несуразные чувства, точно не для Майло, он выше подобной херни, это ясно как божий день. Уже в коридоре Даг с ним столкнулся — лёгок на помине всё-таки. По виду чрезвычайно недовольный и запыхавшийся от бега. Альфа оглядел Майло с головы до подкашивающихся коленок и усмехнулся: вот что значит курить и проёбывать физкультуру — теперь страдает одышкой, как дряхлый дед, и сейчас, наверное, чуть Богу душу не отдал, пока поднимался по лестнице. — Снова ты за старое? На этот раз решил Гевора прикарманить? Майло тяжело дышал и смотрел на альфу так, как общество обычно смотрит на всякие маргинальные элементы — осуждающе и враждебно. Даг от этого красноречивого взгляда окончательно разозлился: уж кем-кем, а вором он не был. Ну да, пару безобидных раз заимствовал кое-что развлечения ради, но присваивать себе чужие вещи — никогда! — Да на кой он мне хер? Кто вообще в здравом уме даёт имена своим вещам?! Валяй, забирай это дерьмо. Трогать противно. Таким был их первый и единственный разговор за этот месяц. На том они и разошлись, оба слишком недовольные и уставшие, чтобы одаривать друг друга бранью. Пару следующих недель Даг посвятил слежке за Майло: он не спускал со своей жертвы глаз и подмечал в ней любые изменения, будь то паршивое расположение духа, тупая озлобленность на Кэла или немое восхищение перед красавцем-омегой. На последнего Майло едва ли не слюни пускал, и глаза у него блестели, как у припадочного, и румянец играл на щеках, стоило только красавчику появиться на горизонте. Это было такое особенное выражение глаз и всего лица, что Даг невольно испытывал приступы бешенства. Ну неужели такой человек, как Майло, действительно мог без оглядки влюбиться в парня, с которым даже не был знаком? Вот таких вещей Даг не понимал. Он на полном серьёзе считал (и постоянно всем доказывал), что любви как таковой не существует, есть только иллюзия любви — химия. От неё-то все беды. Сам Даг не сомневался, что под влиянием химических реакций его организм тянется к Майло, как росток к солнцу, но это когда-нибудь пройдёт, потому что у всего бывает свой срок. Вот если бы Даг в тот злосчастный течный вечер не языком трепал, а дело делал… может быть, сейчас бы он не сидел и не сверлил Майло взглядом, не следил за траекторией его взора и уж тем более не приходил бы в неистовство, когда блестящие серые глаза любовно ласкали греческий профиль своего избранника. Вместо этого Даг бы уже ухлёстывал за другим омегой и думать позабыл, кто такой Майло Миллер. В редкие минуты альфа одёргивал себя: какое ему, в конце концов, дело до этого педика? Пусть лобызается хоть с папой римским, да хоть бы он всех омег в универе поимел — Дагу от этого ни холодно ни жарко. У капитана баскетбольной команды есть и свои поклонники. Писаным красавцем он, может быть, и не был, зато был альфой. Хорошо сложенным, высоким и до одури доминантным. Омеги так и льнули к нему, сгорая от желания подставиться. И Даг этим пользовался. Срабатывало почти всегда. Даже с мечеными и, прости, Господи, беременными омегами. Только с одним не прокатило. Ну, вы сами знаете с кем. Досадно, когда один гнилой фрукт портит всю коробку. И с Майло оказалась примерно та же херня. У Дага никогда не было недостатка в сексе, но после провальной попытки завоевать ложе неприступного омеги альфа совсем скис, как молоко в бутылке, и целый месяц — подумать только! — соблюдал целибат. — Ты какой-то недотраханный, — замечал Ронни после тренировки, когда Даг особенно разошёлся и не хуже бешеного пса облаял всю команду, — расслабься, дружище. Выдохни на выходных. Парни с моего факультета в субботу собираются на вечеринку за городом. Тебе бы тоже не мешало сходить. Выебсти кого-нибудь хорошенько, выпустить пар. И Даг резонно подумал: а почему бы, бля, и нет? Месяцу треклятых волнений давно пора положить конец на нижнюю губу. Незапланированному сексуальному воздержанию — тоже. Иногда твердолобый Ронни советовал что-то дельное, и Даг решил не переть против очевидных истин: хорошее пойло и хороший секс действительно творили чудеса. Осталось только дождаться субботы. И всё-таки… мысли о нарисованном с разных ракурсов омеге не давали Дагу покоя. Он даже нашёл его профили в социальных сетях: ну, ничего особенного, типичная социальная блядь — активист, творческая личность, несколько тысяч подписчиков в твиттере, блог на ютубе с сотней миллионов просмотров. Светит своим лицом направо и налево, потому что прекрасно знает, что он красавчик, снимает и монтирует видеоклипы, подрабатывает внештатным фотографом и пишет мотивирующие посты — слащавое, сотню раз всеми вылизанное актуальное дерьмо из ряда соплежуйства вперемешку с очевидными истинами. Тошнотные вещи, в общем, читать невозможно и стыдно, но недалёким баранам нравится. При всём уважении ко всякой деятельности Даг подобных людей терпеть не мог. Ну и что в этом интересного? Он считал, что ничего. Очередной алчный мудозвон, жаждущий внимания и всеобщего одобрения. Ненависть к нему пробирала нешуточная, и вместе с ней рождалось что-то непонятное, незнакомое, неприятное, что-то жарко трепыхало в груди каждый раз, когда Майло искал своими большими глазами в толпе не его, Дага, — его он, конечно, априори не стал бы искать, — а Квентина, и когда находил, и когда серые глаза загорались, как лампочки, что-то тяжёлое здорово давило альфе на горло и обжигало внутри. Раньше Даг не замечал за собой таких вещей, и это его настораживало. Он особо не переживал из-за омег, потому что был «токсичным эгоистом» — так его называл младший брат. Он даже не убивался по красивым сладким мальчикам в средней и старшей школе, пока его сверстники плакали и дрочили перед сном. Что ж, из-за Майло он тоже не страдал. Или почти не страдал?.. В любом случае, те рисунки, которые привели Дага к Квентину, стали отправной точкой чего-то нового. Чуть позже он догадался, что всё это время его съедало всего-навсего банальное чувство ревности. Ревности, что за стыд! Чем дальше — тем хуже. Даг стал размышлять о причинно-следственных связях. Видимо, в его чётко выверенной схеме что-то пошло не так. Врать себе не хотелось, но и истина оказалась не слаще дёгтя на вкус. Нелегко было посмотреть правде в глаза и признаться себе, что за всё время обучения в универе у Дага по-настоящему был только один омега, который как бы и не был даже, и что альфа уже зависим, или одержим, или даже… влюблён в него? Влюблён? Похоже на то. Ни одно лицо не хранилось так долго в памяти, кроме его лица. Словно снимки в замедленном действии: всего мгновение, а казалось, вечность, запечатлённая в серых насмешливых глазах и слегка тронувшей сухие губы полуулыбке. Иногда эти снимки всплывали в голове совсем неожиданно, иногда Даг намеренно думал о них, и было в этом нечто завораживающее и пугающее одновременно. Были и ненависть, раздражение, злость, аномальное желание насилия, которые где-то на границе сознания превращались по ночам в глухую, с трудом подавленную нежность, и раздосадованный альфа отмахивался от неё, как от назойливой мухи летом, и шипел от раздражения и недовольства. Значит, все его самоуверенные рассуждения о любви — чушь собачья, чепуха и кретинизм в чистом виде. Он, ни разу не ступавший в капкан, попался на сыр в мышеловке. Идиот. Ну что за идиот, подумать только! В общем, звёзды совпали таким образом, что на вечеринку он отправился в скверном настроении. Первоначально план был предельно прост: надраться так, чтобы выблевать все навязчивые мысли и трахнуть омегу, хотя бы сколько-нибудь похожего на сами знаете кого.

***

Даг долго не мог опьянеть: сперва он вместе с командой по регби разгонялся пивом, потом пробовал в окружении бет приторный мартини и текилу, которые ему подсовывали наперебой два хорошеньких первокурсника. Но после выпитых двухсот грамм вишнёвой водки Даг всем телом ощутил, как его, наконец-то, накрыло. Язык начал жить своей жизнью — сперва плёл себе что-то несуразное про большой спорт, старшую школу и гомиков, а потом отправился покорять омежьи рты. Голова приятно отяжелела, мысли путались, невообразимо сильно захотелось наплевать на планы, прилечь где-нибудь в этом огромном доме в полном одиночестве и проваляться, не раздеваясь, на мягкой перине до обеда, пока все не начнут разъезжаться. Весь вечер от Дага не отлипал славненький чернявый омега-первокурсник: так и тянулся своим юным нежным и настырным телом к даговой груди, лез целоваться и, не отпуская руки альфы, старался утащить его в укромное место. Понятно, для чего он так высирался, но, во-первых, после опустошённых залпом нескольких стаканов подряд весь решительный настрой Дага выгорел дотла, а во-вторых, ни милая улыбка с ассиметричными глубокими ямочками на щеках, ни тёмные похотливые глаза, стрелявшие альфам точно ниже пояса, ни ладная аппетитная фигурка при всех своих явных достоинствах нисколько не напоминали Майло. И никто из встреченных сегодня омег — а их тут собралось дай бог! — не был похож на него, хотя бы издалека. Ну, это уже совсем шизофрения. Это всё равно что жевать никотиновые жвачки, когда хочется выкурить сигарету. И что же теперь?.. — И что же теперь? — вопрошал славный мальчик и заглядывал Дагу в глаза, обиженно поджав влажные цветущие губы. Минутой ранее он усердно натирал рукой его член, но позже с разочарованием и досадой заметил, что последний на настырные ласки реагирует состоянием расслабленного равнодушия. — Ты меня, что ли, не хочешь? Даг снисходительно улыбнулся. — Не сочти меня за грубияна, маленький, но я бы хотел тебя месяца два назад, а сейчас — поезд ушёл, — на безграничное удивление первокурсника альфа повторил ещё раз и для пущей убедительности — ему почему-то показалось, что так обязательно надо — широко раскинул руками в стороны: — Ушёл! «Маленький» только неодобрительно фыркнул, смерил немощного любовника насмешливым взглядом и махнул на него рукой. Столько времени потрачено впустую! Слухи обманули его: кэп баскетбольной команды оказался отстойником, а не самцом. — Ну и пошёл ты, придурок! Даг всё ещё улыбался. В своей самой искренней и простой манере. — И тебе приятного вечера, малыш. Однако обернувшийся фурией славный мальчик метнул на альфу гневный взор, что-то очевидно нехорошее бросил ему на прощание и, горделиво вздёрнув подбородок, ретировался восвояси. Вдогонку Даг крикнул: — …и придурком меня только он может называть, извини уж за такие дела. Так альфа остался на веранде один, оглушаемый со всех сторон попсовой музыкой, которую он, будучи трезвым, всегда презирал. Сунул руки в карманы своей толстовки, нашарил непочатую пачку «Мальборо», с отвращением скривился: слабоумный Ронни опять подсунул ему сигареты, хотя прекрасно знал, что Даг не курил. Зато на улице было свежо и шумно. Под ногами приятно поскрипывал деревянный пол, и всё вокруг казалось расплывчато-приятным, если ни на чём не фокусировать взгляд. Даг хотел немного побродить по газону, а потом завалиться дрыхнуть без задних ног. Но он тянул, медлил, ждал чего-то там, на веранде, и дождался: в свете мерцающих лампочек гирлянды, которой был увешан весь задний двор, он увидел Кэллама, приветливо махнувшего ему рукой. Судя по нетвёрдому шагу, тот был пьян, но даже такой он всё ещё умудрялся сохранять свой шарм и оставался, пожалуй, даже слишком красивым на фоне остальных омег. Господи, ему б в модели! Люди бы платили бешеные деньги за прорекламированное им бельё. — Ты один? Закралась постыдная мысль задать встречный вопрос, но Даг вовремя удержался и только утвердительно качнул головой. — Я вот тоже. Мы с Майло разминулись еще час назад, и я его больше не видел, зато! — Кэллам громко и неожиданно икнул, схватившись за грудь, и, слегка сконфуженный, сразу же поспешил объясниться: — Ой, всегда от шампанского начинаю икать, как сумасшедший. Скоро должно пройти, не обращай внимания. И в сбивчивых абстрактных зарисовках, то и дело прерываемых громкой икотой, Кэллам пустился рассказывать о своём вечере: о том, как он забрал Майло на машине, как они приехали сюда и все смотрели на них с изумлением и завистью, как буквально полчаса назад незнакомый напористый альфа едва не поимел его у барной стойки и как пришлось залепить наглецу такую затрещину, что все кругом обернулись на них «поглазеть». В общем, подытожил Кэл, было здорово, но могло быть и лучше, как в Италии в 2016 году. Даг и сам был пьян не меньше Кэла, поэтому слушал его исповедь нехотя и вполуха. Только когда в повествовании фигурировал Майло, альфа напряжённо вытягивался, как струна, и жадно, внимательно пожирал омегу глазами. Такой взгляд Кэллам приписал на счёт своего природного обаяния, и, резко оборвав рассказ, недвусмысленным жестом положил Дагу руку на грудь. — Я устал и хочу чертовски напиться. Составишь мне компанию? — скорее приказ, чем вопрос. Даг хорошо выучил манерность Кэла и его глупые привычки: сначала он непринуждённо кладёт руку на торс, вырисовывая пальцами невидимые узоры на одежде, потом ведёт ладонью всё ниже и ниже, пока, наконец, не добирается до ширинки, и загадочно, призывно улыбается. Улыбается так развратно, что устоять сложно, даже если у тебя есть тысячи причин, чтобы отказать. Но Даг бы отказал, если бы не запах. Лёгкий, невесомый, едва различимый под опрокинутой на себя доброй половиной флакона духов. Запах молодого клёна, по случайности осевший на чужой одежде и коже. Невероятно. Вот почему Дага привлекал Кэллам, и вовсе не его всеми признанная красота заставляла альфу прыгать к нему в койку. Неужели стоило потратить столько времени, чтобы это понять? Снова началась круговерть алкогольных напитков. Кэл неумело мешал коктейли и не затыкал рта. Даг без особого энтузиазма вливал в себя шедевры новоявленного бармена и ничего не слушал, хотя старательно делал вид. Пили на брудершафт — омега настоял — и просто так, по очереди и вместе. В конце концов Кэл сблевал куда-то в кусты, пока Даг услужливо придерживал ему волосы. К этому моменту он и сам ничего не соображал, а приятная расслабленность во всём теле ожидаемо превратилась в тошноту. — Надо прилечь, — бормотал Кэллам, схватившись за голову. Весь потрёпанный и продрогший, он теперь был похож скорее на драную кошку, чем на прежнего себя. — Нельзя, станет ещё хуже. Давай сначала проветримся. Послушное, обмякшее тело пришлось тащить на себе, потому что Кэл не мог даже стоять. Даг сто раз успел пожалеть, что связался с ним, но не бросать же омегу в таком состоянии? Сначала альфа донёс его на спине до скамейки в саду, попытался привести в чувства, затем сбегал за водой и дал напиться, попутно вытирая Кэлу лицо. Чёрная тушь растеклась жирными полосами, тени размазаны по вискам. Всё ещё славное лицо, но глаза растерянные и уставшие, и улыбка — вымученная, тупая, бессмысленная. Это напомнило Дагу, как Вэл однажды глубокой ночью точно так же заявился домой — пьяный, чумазый и зарёванный. То было два года назад. Отец его, понятное дело, крепко отхлестал, потому что позорно школьнику, тем более омеге, так себя вести. Вполне предсказуемый родительский жест: в семье Барковичей провинившихся отпрысков привыкли воспитывать ремнём — железная, устоявшаяся традиция, пережившая не одно поколение. Но у Дага всё равно сердце сжималось от жалости: Вэл как-никак его младший брат. Совсем юный, беспечный, легкомысленный, с этими своими замашками наглого, непримиримого ни с кем и ни с чем бунтаря. Даг не знал, зачем он сейчас ухаживает за Кэлом, но появилось стойкое ощущение, что так нужно. Словно дежавю, чёрт возьми, словно он в ответе за него, как за собственного брата. — Мне и в голову не приходило, что ты такой заботливый. Другие бы на твоём месте воспользовались случаем, а ты, оказывается, вон какой романтик. Даг криво усмехнулся и глянул на своего спутника. Кэллам изо всех сил пытался сохранять товарный вид и даже вхолостую постреливал глазками. Смешное и одновременно жалкое зрелище, если честно. — А я не знал, что ты совсем не умеешь пить, — слова спотыкались друг о друга, но Даг ужасно не хотел падать в грязь лицом, хотя бы и перед пьяным омегой. И его старания не ронять своего достоинства тоже выглядели смешно и жалко. Два сапога пара, в общем-то. — Всё-таки есть у меня один недостаток: сколько не стараюсь научиться, всё равно не умею пить. Альфа усмехнулся. — Больше недостатков, значит, нет? — Откуда бы им взяться? Даг промолчал. Уселся на скамейку рядом и, задрав голову кверху, стал бесцельно разглядывать чёрное небо. Под этой громадиной всё казалось незначительным и бесполезным, Даг постоянно об этом думал и сейчас очень хотел с кем-нибудь поделиться своими мыслями. Как назло, Кэллам не отставал от него, придумывал какие-то бессодержательные вопросы, а тот пропускал их мимо ушей и то не к месту отрицательно качал головой, то шмыгал носом и в упор не желал идти на контакт. — Ты всегда такой болтливый? В ответ на явный сарказм Даг только неопределённо пожал плечами. Он не был неразговорчивым или угрюмым, но разве так с ходу объяснишь человеку, что с ним просто не хочется говорить? Вечеринка была в самом разгаре, и в этой резиденции наверняка не нашлось бы ни одного трезвенника. А на часах только полночь, и впереди у всех ещё много ночных приключений, о которых потом будет неловко вспоминать. Какое-то время сидели в тишине. Кэллам неестественно притих, уткнувшись подбородком в грудь. Ногтями он терзал непонятно откуда взявшуюся дырку на лосинах. Даг слушал темноту с закрытыми глазами. Ему хотелось оказаться дома. Там у него своя комната, которую он невероятно любил, своя кровать, на которой он спал с самого детства. Иногда перед сном к нему заходил отец и громко рыгал вместо пожелания спокойной ночи, иногда Даг отрыгивал ему в ответ. Другие бы сказали, что это отвратительно и гадко, а Даг бы сказал, что это трогательно. Очень оригинально и не как у всех. Тоже своеобразная традиция. А ещё бывало, прибегал Вэл и яростно кидался в Дага его же грязными послетренировочными носками, которые тот оставлял у брата на подушке, если они серьёзно ссорились. Жест примирения, так сказать, хотя Вэл всегда приходил от него в бешенство и бил альфу кулаком в живот — этому брата Даг научил сам. — Ну и ладно, — прервал тишину Кэллам, нетвёрдо поднявшись на ноги, — даже если я тебе не так сильно нравлюсь, как Майло, я всё равно предложу заняться сексом. Даг наконец разлепил глаза. Кэл, казалось, даже выглядел по-другому. Не таким, каким Даг привык его видеть. И говорил он будто бы иначе, без свойственного ему жеманства и пафоса. На недоумевающий взгляд альфы Кэллам прыснул: — Да Боже, я не такой дурак, каким вы все меня считаете. Я уже давно догадался, на кого ты запал. Вот поэтому и подослал тебя к нему в тот раз, теперь-то, надеюсь, допёрло? — Любопытные догадки. Ему ты о них уже говорил? — Нет, конечно! Не хочу отбирать у тебя хлеб. Придёт время, и ты сам скажешь… — Это вряд ли, — перебил Даг. — Твоё право. Я просто предложил перепихнуться, как в старые-добрые, а остальное меня не касается. — И тебя устраивает, что я буду представлять другого на твоём месте? — Мне без разницы. Ты ведь и раньше представлял. Даг улыбнулся, поднялся с места. Вместе они потащились к дому, ещё пьяные и слишком заторможенные, чтобы идти ровно, вместе взялись за руки, чтобы не терять друг друга в толпе. По дороге Кэллам высказал Дагу своё сокровенное сексуальное желание, и альфа снова пожал плечами: — Уверен? Кэллам кивнул. У барбекюшницы весьма кстати встретили знакомого парня из команды по волейболу. Даг поздоровался и что-то коротко объяснил ему на ухо, пока вокруг них с безумными танцами бесновались разгорячённые алкоголем и вседозволенностью первокурсники. Волейболист, высокий здоровый альфа с развитым плечевым поясом и татуировкой жука на шее, загорелся идеей мгновенно и, внимательно осмотрев Кэла, заодно польстив ему масляной улыбкой, согласно замотал головой. Теперь в их скромном обществе стало на одного больше. Втроём они накатили вина для храбрости, дошли до спальных комнат, отыскали одну свободную в конце коридора и почти осуществили маленькую мечту Кэллама, пока дверь не открылась и с порога внутрь не раскинулись молодые побеги клёна.

***

Разумеется, последний бокал вина был лишним для Дага. Лишний — это ещё мягко сказано. У него голова кругом ехала, но его товарищи пили, и с ними пил он, потому что чувствовал себя обязанным во всём поддержать компанию. На дне фужера альфа разглядел свои мутные, окосевшие глаза и догадался, что развезло его чертовски здорово, почти что непозволительно для такого крупного дылды, как он. Девяносто бесполезных, неповоротливых килограмм и туча неконтролируемой силы. Ну просто восхитительно. Когда они оказались в тесной комнате, в совершенно новой для них ситуации, первые несколько секунд все трое бестолково пялились друг на друга и не знали, с чего начинать. В такой темноте с трудом можно было разглядеть лицо напротив, но были и свои плюсы: обострились обоняние и тактильность, и любое случайное прикосновение теперь волновало их неистово, в разы острее, чем раньше. Каждый молчал и нетерпеливо поглядывал на другого. Наконец, Кэллам очнулся. Он давно представлял себе похожий сценарий и, сгорая от предвкушения, стал поочерёдно сперва робко, а потом всё уверенней ласкать каменные тела своих альф тонкими умелыми пальцами и полными жадными губами. В конце концов ему удалось растормошить их. Все трое тесно сплелись, чувство неловкости исчезло. Исчезло всё вокруг, и существовавший мир банально сузился до размера комнаты 3×3. Когда плавно перебрались на диван, полураздетые и взъерошенные, запутываясь на каждом шагу друг о друга, вакуум в голове достиг конечной точки, и, вопреки собственным словам, на месте Кэла Даг никого не представлял. И ни о ком больше не думал. Он и думать-то толком не мог. Видимо, поэтому он наконец-то расслабился, впервые за долгое время. Почти сразу же, стоило горячему языку несколько раз пройтись по крупной блестящей головке, Даг кончил, нисколько не стесняясь своего промаха, потому что скоро он снова был в боевой готовности, ненасытный, жадный и сгорающий от желания. Как раз в эту кульминационную минуту так не вовремя появился Майло. Альфу словно током прошибло: клён вырастал всюду, окружал его, сбивал с толку. И хотя феромоны секса плотно пропитали воздух в комнате и кого угодно заставили бы потерять голову, Даг, ревностно, едва ли не фанатично влюблённый в Майло, — он ведь сам накануне признался себе в своей слабости, — не мог игнорировать оставленный им шлейф естественного запаха и следовал за омегой почти бессознательно. Он бы и рад не хотеть этого, но хотелось наперекор его воле: словно что-то внутри заставляло его делать все эти бредовые вещи — следить, преследовать, вторгаться в личное пространство. Как сталкер, которых Даг считал тронутыми. Вот почему альфа взвился и необоснованно грубо оттолкнул Кэла, застёгивая ширинку на ходу. Вот почему он вырвался в коридор и устроил там самую настоящую вакханалию. И никто, даже сам Даг, наперёд не знал, чем она кончится. Сначала всё было относительно безобидно, по стандарту: он просто до смерти хотел выместить злобу за все прошедшие недели и насолить, испортить вечер, поглумиться над противником, чтобы потешить своё задетое самолюбие — это желание достигло теперь вселенских масштабов. Обыкновенное, типичное стремление унизить — ужасная форма, которую постоянно принимала дагова влюблённость. Но запах постороннего альфы, который Даг внезапно учуял на куртке Майло, всё пустил под откос. Где-то в недрах подсознания беспокойно завертелось животное, и раз потревоженное, оно уже диктовало свои правила. Кто знает, смог бы альфа его обуздать, если бы он не был так пьян? Но инстинкты вопили, и зверь рвался наружу: на его владения посягнули, кто-то вероломно пытался занять его пост — это Даг понял с ясностью человека, которому только что дали пинок под зад. Даг ведь не был тонким знатоком психологии, но пару базовых фишек знал, как дважды два. Вот, например, когда на территорию альфы заявляется чужак и альфа чувствует, пускай и едва уловимое, его присутствие, вполне себе логично, что самца охватывают бешенство и паранойя: нужно срочно пометить, обозначить свою собственность, покрыть чужой запах своим феромоном. Иначе какой из него альфа? В одну секунду буйность превратилась в ярость и смятение. Даг видел себя обманутым и жалким и испытывал презрение к той наивности, с какой он поверил сказкам про однополое влечение. Гей он, ну конечно! Майло очевидно посмеялся над ним, сукин сын! Он был и есть богатенький уродец, а не гей. Не зря говорил отец: держись от богатеев подальше — эти высокомерные сволочи играют людьми, как в шашки. Никому не нравится, если его наёбывают. А Даг больше всего на свете терпеть не мог, когда его пытались наебать. Он так разозлился, что перестал помнить себя от гнева. В туманную голову закралась мысль отомстить обидчику, но как? Ударить? Майло можно избить хоть до потери сознания, это всё равно не унизит его и не сотрёт насмешливой улыбки с его лица. И когда Дага, наконец, осенило, он на секунду ужаснулся своим намерениям. Ровно на секунду, пока омега не стал вырываться. Есть один проверенный способ утвердить своё превосходство над омегой — взять его силой. И Даг кипел от мысли, что придётся поставить Майло в неравное положение: всё-таки физически омега альфе не ровня, а значит, это заведомо выигранный бой. Даг такое не признавал и считал это уделом слабых. Но этот взгляд исподлобья, словно альфа был отбросом, эта привычная гримаса отвращения на лице, запах другого альфы, прикасавшегося к нему, к его омеге, и все три года, вставшие кирпичной стеной между ними — всё теперь сложилось в одну картину: Майло не то что бы ненавидел Дага, он его и за человека-то никогда не считал. Презрение, думал Даг, ещё хуже, чем ненависть. Майло относился к нему снисходительно, как к пустоголовому животному, и… альфа просто им стал. Уступить первобытным инстинктам оказалось приятнее, чем он думал. Ему ещё никогда не доводилось испытывать таких чувств. Пылкое сопротивление Майло рождало ощущение полноценной власти над ним. И это было… потрясающе! Даг мнил себя Богом, вершиной мироздания, видел, как полуголый омега, с которого он только что с остервенением срывал одежду, лежит под ним, вжатый весом его тела в кровать, и умоляюще смотрит в потолок. У него — крепкие бёдра и очень мягкая кожа, горячая и приятная на ощупь. Длинные ресницы, куча родинок по всему телу, влажные руки, сухие губы, острые колени и одуряюще привлекательное всё. Даг умирал от внезапной радости, потому что всё теперь принадлежало ему. Когда он вошёл, Майло дёрнулся и, зашипев от боли, впился короткими ногтями в простынь. — Блять, — прошептал он. И ещё бесчисленное количество раз повторил это про себя. Что ему оставалось делать? Ждать, когда всё закончится, и уносить отсюда ноги, если он будет жив. Внутри него оказалось ещё лучше: бесподобно тесно и жарко. Даг двигался быстро, с трудом гнал от себя мысли об узле и попеременно кусал свою руку не то от удовольствия, не то от желания не сорваться и не поставить омеге метку, чтобы все знали, кто его присвоил и покрыл этой ночью. Майло больше не пытался вырваться, только молчал, пока Даг целовал его шею, уши и плечи и тянулся руками к мокрому лицу, к опухшим дрожащим губам, которые что-то неслышно шептали и ненавистно поджимались каждый раз, когда чужой язык добирался до уголков его рта. Они понятия не имели, сколько всё это продолжалось. Час, может быть, меньше. Появилось ощущение замкнутости и цикличности пространства вокруг. Постель под ними намокла, воздух стал спёртым и затхлым, как в консервной банке. Майло, примирившийся с болью и унижением, старался максимально абстрагировать себя: разглядывал узоры на стенах, восковые свечи на прикроватных тумбочках, люстру над головой, думал о своей жизни, родителях и муках творчества, в общем, он только физически был здесь, а душой — дома, в мастерской. А потом его словно обухом топора по затылку треснули: он случайно зацепился за одну мысль, и она, сущий клубок ниток, вывела его, как Тесея, из тёмного лабиринта на свет. — Поцелуй меня. Майло вздрогнул и напрягся. Твёрдый, как камень. Сжавшийся комок мышц. — Посмотри на меня и поцелуй, — Даг силой повернул к себе его голову, прижался губами к щеке. Вдруг Майло дёрнулся, увернувшись от настойчивых губ, посмотрел Дагу прямо в глаза и невесело усмехнулся. — Я теперь понял. Ты ведь всё это делаешь, потому что любишь меня. Ты знаешь, что я тебя ненавижу сейчас, и всё равно делаешь мне больно. Он отстранился, и Даг, озадаченный неожиданным откровением, не стал его удерживать. Вспышка вожделения и пик долгожданного превосходства миновали, всё закончилось как-то по-дурацки скомкано и глупо. Снова тоскливая нежность глухо закопошилась в груди, а ещё там впервые шевельнулось нечто масштабное и огромное, соразмерное чувству вины, которое Даг будет испытывать этим утром и все последующие годы своей жизни. Если подумать, его так не воспитывали. Никогда. Отец не учил его быть насильником, папа умолял не быть палачом. Даг ассоциативно вспоминал Вэла и чуть с ума не сошел, когда подумал, что с ним могли бы обойтись также, как он сегодня обошёлся с Майло. И что теперь?.. — И что теперь? Может, убьёшь меня? Альфа надеялся, что ему показалось, будто в тихом вопросе Майло он услышал просьбу. Или мольбу? — Нет. — А жаль. У меня бы самого сил не хватило, да и ты не лучше — слабак и трус. Горазд только пихать свой отросток во все отверстия. Жалкая мразь. Майло рывком соскочил с кровати и принялся перебирать уцелевшие вещи. Рубашку жаль — испорчена отныне и во веки веков, у джинсов отвалилась пуговица, и дыра на правом колене разрослась будь здоров, зато уцелела ширинка — хоть одна хорошая новость. Ладно, по крайней мере, одежда выглядела лучше, чем он сам. Сейчас он вылетит отсюда, пулей добежит до ближайшей остановки, чтобы проветрить голову, закажет такси и благополучно доберётся до дома, а там — в душ, смоет с себя весь этот гнусный вечер и… ляжет спать, наверное? Всё это время, пока омега проворно натягивал вещи и наспех приводил себя в порядок, Даг с недоумением следил за ним: тот выглядел бодрым и… таким, как всегда. Как будто всё это случилось не с ним. Не с ними. Майло двигался так, словно не случилось ничего. — И на будущее, — мимоходом бросил омега, оглаживая короткий ёжик волос на голове, — разогревай партнёра, если не хочешь его порвать. Было адски больно и омерзительно. Это самый ужасный секс в моей жизни. Нет, правда, — он усмехнулся, — такого дерьма я не ожидал: даже первый секс с альфой — самый паршивый мой первый опыт, — по сравнению с этим ещё хорош. Ты хуже всех. Нет, Даг ошибся: Майло не был таким, как всегда. Сейчас он казался реактивно энергичным и разговорчивым. И это выглядело странно и подозрительно. Даг с трудом воротил языком. — Больше ничего не скажешь? — Кому? — Нет, — Даг беспокойно покачал головой, — я не про это. Ты мог бы устроить истерику, потому что я... заставил тебя... — Заставил? — Майло нервно хихикнул. — Это ты так называешь? Разумеется, ты ублюдок и я тебя ненавижу, но знаешь, что удивительно? Я как будто не злюсь. Ты мерзкая гадина — это правда, и лучше бы ты сдох. Но в конце концов, нужно относиться ко всему проще. Так и поступим. Я сегодня прошёл через ад. И предпочёл бы об этом забыть. — А зачем ты врал? — Когда? — У тебя дома. Ты говорил, что любишь омег, а сам обнимался сегодня с альфой. Майло тяжело вздохнул, бессильно опустился обратно в кровать. — Я поражаюсь: у вас, альф, невероятно чуткий нюх. Какой-то отморозок закинул сегодня на меня руку, а ты и это учуял. Вот дела! Я даже завидую, — он распластал руки в стороны, случайно ударив Дага ладонью по бедру. — А насчёт омег я не врал, так что бессмысленно тебе к альфам ревновать. Вообще всё это ты зря. Влюбился бы в Кэла, и всё было бы хорошо. Даг пристыженно молчал. Уши горели. Ему и думать не хотелось, каких дел он сегодня наворотил. — Слушай, а серьёзно: почему именно я? Вопрос надолго повис в воздухе. Альфа, опустив голову, перебирал пальцами простынь. Ветер с улицы стучал в окно воплями всеобщего разгулья. — Я не знаю, — честно признался он. — Я был уверен, что ненавижу тебя, особенно после того, как ты рассказал про… себя и омег. И теперь посмотри, чем это кончилось. — Ты настоящий идиот, Дуглас Баркович. По крайней мере, теперь я убеждён, что не ошибался на твой счёт, — Майло поднялся, лениво прошёл до двери и в последний момент обернулся. — Ты, наверное, думаешь, что это конец. Но мне почему-то так не кажется. И вышел. А Даг остался. С улицы кто-то отчётливо крикнул: «Ну и денёчек, чтоб я подох!». И это была правда. Чистейшая.