Шторм в Африке

Когда Майло наконец оказался дома, продрогший (его почему-то начало знобить ещё в такси) и смертельно уставший, стрелка настенных часов умостилась в половине третьего ночи. Первым делом он набрал горячую ванну. Не раздеваясь, забрался в воду, скукожился весь в колесо и задумчиво долго водил круги по поверхности. Оборона давала трещину, и хотя психологически Майло уже смирился с тем, что произошло, его тело всё ещё трепетало и билось от вторжения, от чужих поцелуев, прикосновений и рук. От того, что нарушили его права на личное пространство, собственное тело, на спокойную жизнь и выбор, в конце концов. Он ведь всё это не выбирал. Но что случилось — то случилось. Майло медленно погрузился на дно. Пока он лежал там, в той трижды клятой комнате, придавленный весом могучего пьяного тела Дугласа Барковича к холодной кровати, в голову ему приходили разные мысли, и они так линейно выстраивались в уме, что Майло вдруг обнаружил: он понял всё. Как будто вдаль перед ним стремительно уносился экспресс, и он, одиноко стоявший на платформе, успевал заглянуть в каждое окно. А в этих окнах — вся его жизнь и всё, что он когда-то слышал, говорил и делал. Потом он думал о папе, о том, что забыл купить молоко домой, что надо бы убраться в комнате и навести порядок в мастерской — там постоянно царил жуткий бардак. С гадким смешком Майло вспоминал, как всерьёз когда-то озадачился: испытывает ли жертва сексуального насилия удовольствие во время процесса? Теперь знал наверняка: не испытывает. Единственное, что он тогда чувствовал, кроме очевидного дискомфорта в заднице, — это ужасная, головокружительная тошнота, и как спазматически болел живот. Сейчас уже не тошнило, но ощущение постороннего присутствия нервировало до сих пор. Чужой запах осел на коже, въелся в волосы, пропитал одежду. Всё тело пахло так, словно не принадлежало хозяину, а было чем-то инородным и предательски не своим. — Проклятье! Майло вынырнул и вспомнил, как водитель такси, бета лет сорока с лысым затылком, который, видно было, всячески старались прикрыть виртуозно уложенной шевелюрой, недовольно морщился и нагло пялился на клиента через зеркало заднего вида. Несложно догадаться, о чём он думал и какие слова только по божьей милости не слетели с его языка, когда омега покидал автомобиль. Майло жадно принюхался к своим рукам и мокрой одежде. Ну разумеется, от него разило альфой. У Дугласа Барковича, будь он неладен, очень стойкий феромон. И хотя в ванной Майло с остервенением драл кожу мочалкой и несколько раз обмазывался ароматизированными кремами, запах всё равно не удалось устранить до конца. По крайней мере, ему так казалось. Но он с этим смирился. Это же не метка какая-нибудь, а значит, скоро пройдёт. Перед сном он долго курил на террасе. Потом выпил успокоительного на всякий случай и, явственно осязая уже знакомые тяжесть и боль в лёгких, отправился в кровать. Уснул на удивление быстро, а когда проснулся, весь взмокший от пота, жара и нестерпимой жажды, то чуть с ума не сошёл из-за внезапной мигрени. Затылок словно кувалдой огрели. Хуже всего, что к простуде — Майло полагал, что простудился, — примешались непонятно откуда взявшиеся симптомы течки: вся простыня под ним намокла, пижамные красные штаны с уточками, которые он свято берёг в периоды течек, пропахли собственными выделениями и липли к ляжкам, как вымоченные в воде. Вывод напрашивался один: надо ехать в больницу. У Миллеров был и свой врач, но вызвать его — значит подписать себе приговор: доктор после осмотра стопроцентно отчитается перед мистером Миллером-старшим о здоровье его единственного сына. А этого необходимо избежать. Так что Майло, не до конца разбитому температурой и слабостью, пришлось брать себя в руки и собираться: он небрежно натянул старые шмотки, залпом выпил кружку тёплого чая с лимоном и вызвал такси для омег.

***

Терапевт в больнице долго цокал языком и пожимал плечами. В конце концов он просто выписал направление к урологу и посоветовал пить жаропонижающие: — Это не совсем простуда, молодой человек. У вас признаки течки. Большая редкость в «эти дни» подхватить инфекцию: иммунная система работает на пределе. Тут дело в чём-то другом. Если хотите знать наверняка, не поленитесь обратиться к профильному специалисту. И прямиком из кабинета терапевта Майло с упавшим сердцем поковылял к урологу. Тот велел задрать ноги повыше, когда пациент неловко уселся в кресле для осмотра. А следующие несколько минут вообще превратились в бесконечную пытку. Неласковые пальцы елозили внутри, Майло болезненно морщился, краснел от досады и смущения, пытаясь закрыть лицо рукой. Наконец, резиновые перчатки чпокнули и полетели в корзину. Ему разрешили одеться. На какое-то время воцарилась такая жуткая тишина, что у Майло даже ладони вспотели от волнения. А потом вопрос в лоб: — Ваш партнёр принуждал вас к сексу? Что ж, этого Майло ожидал, но отчего-то всё равно молчал, отчаянно выкручивая кольцо на пальце. Он не знал, как отвечать. О таких вещах вслух обычно не говорят. И теперь Майло понимал почему. — Я могу зафиксировать повреждения, если вы захотите обратиться в полицию. — Нет, не нужно, спасибо. Доктор, всё это время заполнявший историю, оторвался от своего занятия и бросил на омегу укоризненный взгляд. — Зря. Не поддерживайте культуру насилия своим молчанием. Отчасти я понимаю, почему вы покрываете своего партнёра, но запишитесь хотя бы к психологу, расскажите кому-нибудь, только не молчите. Это вредно для вашего ментального здоровья. — Я никого не покрываю, — настойчиво перебил Майло, — я просто пришёл провериться. — Я так и понял, — доктор сложил руки в замок. — Ну, что в этом случае сказать? Вы здоровы. Фактически. Такое состояние — простая реакция организма на вашего альфу. Подобное иногда случается: секс у истинных пар может спровоцировать гон у альфы и течку у омеги. Я бы предложил провести их вместе, но, зная, что ваш партнёр принуждал вас к близости, посоветую просто принять подавители. Это, конечно, не лучший вариант. После первых интимных опытов с истинной парой понятно, что организм будет требовать своё, так что предупреждаю сразу — даже с использованием подавителей сопротивляться инстинктам будет непросто: связь уже начала укрепляться. А этот процесс, вы сами знаете, необратим. Доктор говорил, а Майло сидел ошарашенный и таращился на него, как варвар на европейца. Ощущения были… непередаваемые. Словно ведро ледяной воды за воротник выплеснули. Он нервно сглотнул и прищурился, не вполне уверенный, что правильно интерпретировал слова доктора. — Что, ещё раз? — А что непонятного? Разве не ваш истинный альфа вынудил вас… — Мой — кто?! — Истинный альфа. Вы, что ли, совсем ничего об этом не слышали? Нет, о феномене истинности Майло уже слышал. Он знал, что существовал даже тест, чтобы проверить совместимость у пары, но сам с таким ещё не сталкивался. Вернее, сталкивался, но не лично. В старшей школе его одноклассник-омега выкинул просто кошмарный трюк: стал встречаться с альфой на сорок лет старше. Только подумать: это же почти полвека разницы! Неудивительно, что новость произвела настоящий фурор: вся школа гудела, даже администрация стояла на ушах. Скандал разразился грандиозный. Но потом выяснилось, что новоявленные Ашенбах и Тадзио* оказались истинными. И всё быстро встало на свои места. Больше никто не шептался у этого мальчика за спиной и не смеялся над его «старым бойфрендом». Это примерно то же самое, что глумиться над цветом глаз или формой носа. Нецелесообразно, в общем. Такие вещи, как и истинность, — прихоть природы. А против неё ведь не попрешь. — Но как же так?.. — Майло нервно заламывал пальцы и вытирал влажные руки о штаны. — А вы точно уверены, что это не стресс или болезнь спровоцировали течку? — Вы же мне с самого начала сказали, что у вас уже была течка, — доктор нетерпеливо покачал головой. — Я не расстроюсь, если вы сто раз подвергнете сомнению мои слова. Верьте хотя бы своему организму — уж он точно не станет вам врать. Прислушайтесь к нему, подумайте, присмотритесь. А лучше сделайте тест, чтобы не метаться. — Но этого не может быть! Просто не может быть! — Я не исключаю и этого варианта, но настоятельно рекомендую посетить Центр поиска истинных пар. Там у вас и вашего партнёра возьмут анализы и выяснят, насколько вы совместимы. А если останутся вопросы, то всё расскажут и объяснят. — Похоже на какой-то дешёвый пиар, если честно. Доктор усмехнулся, над его верхней губой забавно дёрнулись аккуратно подстриженные усы. — Через денёк-другой вы так не скажете, молодой человек, вот увидите. Вы начнёте замечать изменения в вашем организме — последствия связи с парой. Это если я прав, разумеется. А если нет — так тому и быть, спокойно переживёте ложную течку с подавителями и будете как новенький. Больничный я вам уже выписал. — Какие последствия? — уточнил Майло. Больничный волновал его в последнюю очередь. — Самые обычные, как при влюблённости. Ваш организм будет остро реагировать на партнёра, на случайные прикосновения, нахождение с ним рядом. Вас начнёт открыто тянуть к нему, даже если раньше вы не замечали этого влечения или осознанно игнорировали его или убеждали себя в обратном, — доктор пожал плечами, — но теперь всё станет несколько иначе. В этом нет ничего страшного. Как только связь стабилизируется, ваше состояние тоже вернётся к норме. — Ну нет. Я скептик и не очень склонен верить в эту… — от слова «чушь» Майло предусмотрительно воздержался, — в такую вещь, как истинность. По крайней мере, со мной этого точно не могло случиться, уверяю вас. Доктор громко засмеялся, и аккуратные усы зашевелились у него над губой. Гипнотические усы, не иначе. Майло не мог оторвать от них взгляда. — Не верите в истинность? Это рудимент, доставшийся нам от предков. Это всё равно что не верить в копчик! Майло бессильно умолк. Чувствовал себя ниже плинтуса. Видимо, док это понял и, наконец, примирительно выдохнул: — Позвольте поделиться личными соображениями на этот счёт. То, что с вами случилось, — большая редкость. Ваше тело распознало свою пару, оно сигнализирует вам, оно буквально кричит, что вы делаете что-то не так. Не буду говорить про большое везение, потому что вам пришлось пережить насилие. Вы можете обратиться в полицию и придать свою историю огласке. Но, похоже, это будет тупик. Даже если ментально вы возненавидите своего партнёра, то физически будете тосковать по нему и почувствуете себя «неполным». А это, в свою очередь, может привести к страшным последствиям. Известны случаи, когда полный разрыв связи убивал её носителей. С другой стороны, так ли важна истинность? Для обновления генофонда — безусловно. Для совместной жизни? Не знаю. Вы можете попробовать найти утешение в настоящей любви, а истинного партнёра держать на расстоянии. Всё равно вам предстоит хорошо подумать, прежде чем сделать выбор. — Но я не хочу выбирать, Боже мой! Я не выбирал всё это! — Согласно теории фатализма, у нас вообще нет никакого выбора. Может быть то, что с вами происходит, действительно было предопределено? В любом случае, я от всего сердца сочувствую вам, если истинность, за которую очень многие готовы жертвовать собой, для вас просто тяжкое бремя. Майло кивнул, собрал бумажки и на негнущихся ногах вышел в коридор. Остановился у двери, попытался сфокусировать взгляд, но бежевые панельные стены, как нарочно, плыли перед глазами. Своё состояние омега оценил бы парой слов: на грани истерики. Голова закружилась, вокруг потемнело. Хорошо ещё, какой-то сухой дедушка, сидевший в очереди, вовремя подхватил его и усадил на скамейку. — Ох, ну зачем же так сильно пугаться, сынок? Дети — это всегда счастье. Главное, кушай хорошо и отдыхай побольше, чтобы тебе и малышу комфортно было. Первенец, наверное? У Майло от неожиданности даже глаза на лоб вылезли. Кажется, дедуля принял его, выходящего из кабинета уролога, за будущего папашу. — Дети?.. — Конечно! Нужно рожать, пока молодой. Я вот всё как-то не решался да не решался. А теперь умираю в одиночестве, — дедушка печально улыбнулся. И Майло не стал на него злиться, только по-детски расплакался в ответ и сочувственно сжал старческую костлявую руку. Этот и следующий день омега провёл дома. Не показывался на улице, не ходил курить во двор. Брошенные им качели одиноко поскрипывали под промозглым осенним ветром. Майло почти всё время лежал в кровати, укутанный в два одеяла, такой же безжизненный и серо-бледный, как труп. Несколько раз он выползал из спальни, чтобы отчаянно повыть в ванной, сидя на корточках под раковиной и задыхаясь от вселенской несправедливости. Он даже пытался взять себя в руки и рисовать в мастерской, но снова взбесился — испортил незаконченную картину, которая обещала выйти неплохой, и самое вероломное — сломал к чертям Давида — свой старенький и пламенно любимый мольберт. Ему звонили Кэллам и папа: от первого с досадой отмахивался и не брал трубку, второму написал короткое сообщение, что всё хорошо. К концу второго дня желудок взревел, как подбитый зверь, и Майло с ожесточением смёл половину холодильника, а после, обессилевший от истерики и психоза, лёг на пол в кухне и закрыл глаза. Он вроде как успел к этому времени успокоиться, потому что эмоционально и физически исчерпал себя за эти два дня. Подумал, что, может быть, зря так изводился, зря слепо поверил доктору и всё как-нибудь обойдётся само собой. Ну в самом деле, не могло же ему так тотально не везти? А потом в дверь постучали.

***

Даг почти не спал той ночью. И вовсе не музыка мешала уснуть, не от неё он прятал голову под подушкой. Отовсюду, ему казалось, на него давил один и тот же запах клёна, безмолвно умоляющего не рубить, не обрывать безжалостно его молодые ветви. И пахло свежими стоптанными кленовыми листьями, а ещё сломанными побегами, брошенными в костёр. Под утро Дага всё-таки сморило. Ему снились чьи-то мрачные образы, незнакомые лица, странные опустевшие места, в которых он никогда не бывал. Его поглощали ощущения растерянности и тревоги. Через пару часов он с трудом разлепил веки и чувствовал себя ещё хуже, чем до сна. Утро стояло пасмурное, серое небо за окном ввергало Дага в тоску. Несмотря на страшное похмелье, он помнил каждую деталь вчерашнего вечера, и от этих воспоминаний ему стало дурно. Что же он наделал?.. Хуже, чем альфе, могло быть только одному человеку. Где он, один ли или с кем-то, что чувствует и думает, всё ещё спит и спал ли вообще — у Дага были разные мысли на этот счёт. Ему нестерпимо хотелось одного в этой Вселенной — увидеть Майло. Хотя бы минуту постоять под его осуждающим, резким взглядом. Он понятия не имел, как будет оправдываться, пускай и смутно догадывался, что это бессмысленно. Наверное, просто промолчит или растеряется, столкнувшись взглядом с глубиной серых глаз. До дома его довёз Кэллам. Они случайно встретились на веранде, разговорились и оба сошлись на том, что пора возвращаться. Кэл выглядел потрёпанным и мрачным, да и Даг, вероятно, смотрелся не лучше. Он даже не умывался и не глянул на себя в зеркало перед выходом: не хотелось смотреть в глаза своему отражению. Зато на своей любимой кровати он растянулся почти в полном блаженстве и на минуту забыл о проведённой ночи. Ему казалось, что он и вовсе не был ни на какой вечеринке, а только что проснулся: сегодня — выходной, папа уже гремит на кухне посудой и готовит на всех завтрак. Скоро встанут Тео и Вэл, отец вернётся с ночной смены. Все вместе сядут за стол, перебросятся новостями, может быть, в очередной раз поссорятся из-за оценок Вэла, а потом Даг скроется в своей комнате и никто не будет его доставать. Но всё оказалось паршивее некуда. Усталость быстро одолела альфу, он проспал почти сутки и проснулся ближе к вечеру. Домашние его не трогали: Даг часто отсыпался в выходные, потому что в будние дни пропадал до поздней ночи. Порой, когда с деньгами было совсем туго, приходилось работать до утра, а ведь надо было как-то учиться и тянуть режимы тренировок. Очнулся Даг, мягко говоря, разбитым. Голова как раскалённый шар, во рту — термоядерная кислотность. Простыни под ним неприятно пропахли несвежим телом, от одежды несло перегаром и выделениями. В общем, чувствовал он себя отвратительно и выглядел так же. Первым делом альфа тщательно вымылся и поужинал. Потом кое-как отвязался от разговора с отцом и вышел на улицу подышать воздухом. Пока Даг стоял во дворе, бессмысленно лицезрея закат, и прислушивался к своим ощущениям, в мозгах у него что-то внезапно щёлкнуло, и ему, моментально потерявшему рассудок, показалось, что во всём мире неожиданно погасили свет. Потом, много лет спустя, он даже не помнил, что с ним случилось в тот вечер. Он помнил только, как оказался на пороге уже знакомого дома и в нетерпении жал на звонок.