Шторм в Африке

Майло открыл дверь и, ужаснувшись, подумал, что у него началась горячка. На пороге нервно топтался Дуглас, и вид у того был как у загнанного жеребца: весь лоснится от пота, красный, глаза как матовое стекло, — неприятное зрелище, в общем. Оба в недоумении уставились друг на друга, и Майло решил, что Дага здесь быть не может. В конце концов, тот хоть и идиот, но не до такой же степени — чтобы вот так просто заявляться в дом человека, над которым он издевался два дня назад. И всё-таки в этом страшном наваждении что-то было не складно. Тягучие, горькие феромоны альфы, — Майло их знал наизусть, — едва не душили его, и это странно: плоды фантазий ведь обычно не пахнут, верно? Омега жадно вдохнул; тело отозвалось на феромон приятной истомой внизу живота, и Майло вдруг вспомнил, что течка только началась, а чёртовы подавители, которые ему прописали в больнице, оказались бесполезной тратой денег и времени. Наверное, сам он сейчас благоухает как розарий, и только полный кретин не догадался бы, в чём дело. Тем лучше, если этот дикарь напротив всего лишь навязчивый образ воспалённого воображения. Как это не парадоксально, но ирреальный Даг, подобно всем видениям такого рода, не собирался исчезать. Это было скотство с его стороны, но он по-прежнему стоял рядом и хищно обнюхивал Майло. Альфа молчал, не делал шагов навстречу и выглядел пугающе жутко: абсолютно угрюмое лицо, взгляд — отталкивающий, суровый, оставляющий язвы на коже, губы тонко поджаты, а между сведённых к переносице бровей — глубокая морщина от напряжения. Волосы растрепались кудрявой шапкой на голове, взмокшие пряди обрамляют липкий от пота высокий лоб. — Ты всем открываешь дверь в таком виде? — голос Дага грянул, как гром среди ясного неба. Майло ожидал, что грохнется в обморок от испуга, — он с детства был очень неустойчив к любым неожиданностям, — но кое-что удержало его на ногах: ему вдруг в голову, как молотком, ударило неисчерпаемое, ни с чем не сравнимое возбуждение. Орда мурашек, бегущая по загривку, беспорядочная дрожь во всём теле — и всё из-за этих низких вибраций в голосе. Вот проклятье! Дела обстояли хуже некуда: его фантомы умели разговаривать. — Я никого не ждал. Майло мельком глянул на босые ноги, худо-бедно прикрытые до бедра мокрой футболкой, провонявшей им за эти пару дней до смертельного душка. Что ж, видок у него сейчас, должно быть, просто адовый. Ещё и тронулся умом: разговаривает с Дагом как ни в чём не бывало и, слов нет, хочет его до одури. Чёртов мазохист. Неудобно вот так стоять на крыльце под тяжёлым взглядом чёрных угольных глаз. В животе — клубок змей: перекатывается, шевелится, разрывает изнутри; щёки пылают, и стало душно, хотя вечерок сегодня выдался на редкость прохладный. — Я войду. Даг приблизился к Майло вплотную, поправил на нём футболку, прикрывая оголённое плечо, и, не скрывая восторженного стона, повёл носом у его шеи. Безрассудная, бесстыдная близость. Нельзя допускать, чтобы люди вот так дышали тебе в рожу. Господи, если бы можно было от смущения сжаться до размера одного атома, Майло — его трясло, как в допотопной электричке, — так бы и сделал, честное слово. — Мне сейчас… не по себе, — процедил альфа сквозь зубы. — Непонятные ощущения, я как будто горю. И ты пахнешь... лучше всех в мире. Майло уже ничего не соображал и, крепко зажмурившись, бессмысленно мотал головой. Где-то в трущобах своего сознания он видел себя самого, только двухдневной давности, — пришибленного, рваного, с блуждающим пронзительным взглядом и растерянным лицом. Он пускал сигнальные ракеты: «Если в тебе осталась хоть капля здравомыслия, прячься! Гони его!» Черта с два! Тело, будь оно проклято, натурально не хотело подчиняться хозяину: приросло намертво к дверному косяку и не двигалось с места, пока чужой горячий нос вырисовывал узоры на его скулах. Ноги — вата, Майло даже начал проседать в коленях, но крепкая рука вовремя схватила его за талию и прижала к широкой груди. Мягко и горячо. И запах… крышесносный! Так, наверное, пахнут только первая любовь и долгожданная весна. Майло обуревала похоть, какой он ещё никогда в себе не замечал, — это стремление к полному физическому обладанию не просто чужим телом, а личностью. Собственно, его как магнитом тянуло к Дагу, и он предпочитал думать, что это временное явление: лжетечки, оказывается, то ещё зло. На своей шее он ощутил прикосновения влажного языка — ласки горячие и волнующие до дрожи в конечностях. Голова запрокинута; другие, не свои, руки уверенно легли на его рёбра, сжимали бока, скользили до бёдер, ползли под футболку и… Господи, внутри всё трепетало, ликовало, плавилось! Каждый вдох давался с трудом, а потом Майло чуть совсем не задохнулся, когда огрубевшие пальцы коснулись его внизу. — Нельзя же так!.. — пискнул он и обмяк в других руках, его тут же бережно подняли, как единственное во вселенной сокровище, и плавно понесли прочь.

***

Даг не загадывал, на сколько ему хватит выдержки, но в этот раз он решил сделать всё правильно. Когда он ждал там, на крыльце, и злосчастная дверь наконец открылась, ему едва не вышибло дух. Перед ним беззащитно жался измученный зверь, измученный и, хвала небесам!, живой, придавленный к земле одиночеством и отчаянием, с бездонными, сверкающими, как стёкла под солнцем, серо-голубыми глазами — самое прекрасное на свете существо. Правду говорят, природа лучший из творцов. И перед Дагом неловко поёживалось прямое тому доказательство. На улице уже смеркалось, но они отлично видели друг друга. У Майло с плеча сползла его безразмерная, способная вместить сразу двоих, светло-серая футболка, сквозь которую призывно торчали горошины сосков. Выглядел он в точности как викторианский чахоточный: огненный румянец на щеках, влажный блеск глаз, бледен и удивительно хорош собой. Даг тяжело вздохнул и нахмурился. Ясно, у Майло была течка. А делать-то что? Нет, альфа, конечно, замечательно знал, что следует делать с течным омегой. Но недавно он серьёзно облажался и, само собой, жалел об этом с разрушительной силой, но всё-таки… Даг оставался двуличным человеком. Он бы клялся отцами, братьями, своим будущим и собой тоже и божился, чтобы вымолить возможность вернуться на ту идиотскую вечеринку, он бы слёзно доказывал, что хочет всё исправить, и когда бы ему сказали закрыть глаза, а, открыв их, он бы оказался в той комнате напротив Майло, Даг, до этого опустившийся перед Богом на колени и бесчисленное количество раз повторивший, как отвратительно низко он поступил, этот самый Даг, триумфально усмехнувшись, вопреки своим клятвам и обещаниям повторил бы всё заново и прожил бы ту ночь так, как он её запомнил. Он не садист, он — человек воспоминаний: в его памяти ещё источали необыкновенно душистый аромат сорванные им недавно цветы — ощущения их с Майло единства, единства альфы и омеги, первого и второго человека на земле. Даг не мог позволить этим цветам пожухнуть. Пусть, если им не суждено существовать во времени и пространстве, они всегда будут цвести в его голове. Он ждал какой-нибудь знак. Нечто такое, что вселило бы в него уверенность, что не всё ещё безвозвратно потеряно. И этот знак был, чёрт побери! Альфа прочёл его в горящих глазах напротив: немая истерика — просьба помочь, и в этой просьбе Даг отчётливо различал своё имя. А затем всё пропало. Он внезапно почувствовал, как проваливается куда-то в глубину веков; казалось, он падал вниз тысячелетиями, а когда оправился и пробудился, то ощутил себя Адамом. Вокруг пестрел райский сад, и пахло кленовыми листьями. Рядом стоял Ева, сотканный из его ребра, все ещё нагой, но уже искушённый. И Адам заключил его в свои вечные объятия.

***

Ева неимоверно горячий внутри. Он пахнет деревом — под ним они прятались от Бога, любовью, которой они хотели предаться там же, и грехопадением, которое их настигнет после. Тело у Евы тугое и гибкое, податливое под руками Адама; длинными ногами он обнимает его торс, притягивает к себе, всё ближе и крепче, пока неуёмные, суетливые пальцы перебирают чёрные кудри на затылке и висках. Адам двигается в нём быстро и порывисто, целует в шею, скользит языком по влажному от пота лицу, а Ева, откинув голову назад, дрожит и кусает губы, чтобы не закричать. Они недалеко ушли от порога: остались застигнутыми врасплох у лестницы. Где-то потеряли тряпки, которыми, вместо фигового листа, им придётся потом спрятать свой стыд. Адам вдавливает омегу весом своего тела в стену, всё быстрее и жёстче, а когда, наконец, входит на всю длину, пахом соприкасаясь с его ягодицами, то чувствует, как цепкие пальцы смыкаются в волосах. Чужая дрожь передаётся и ему самому, внутри нечто разрастается до размеров Мироздания, а потом лопается, — у обоих одновременно — и что-то с ними происходит в эти секунды, что-то необъяснимое и страшное, неподконтрольное их сознанию. Всего несколько секунд беспамятства. А после них — ядерный взрыв. Позже они обнаружили себя лежащими друг на друге, сцепленными уже не только одним узлом. Адам о чём-то невнятно шептал Еве на ухо, но тот не слышал: он захлёбывался собственным дыханием, слезами обиды и пульсирующей, жгучей болью между лопатками. Он чувствовал на себе пристальный, собственнический взгляд чёрных, осенних глаз. А ещё кое-что теперь знал: Адам любит его навсегда. На всю, чтоб он сдох, оставшуюся жизнь.