Шторм в Африке

— Кошмар! Только посмотри, что ты наделал, придурок! Даг виновато косился на Майло и беспомощно разводил руками: — Клянусь тебе, я даже не помню, как это вышло, — он помолчал, и минуту омега прожигал его ненавистным, ужасным взором, от которого кровь стыла в жилах. — Слушай, может быть, она временная? Выглядит очень странно. — Странно?! Это уродство самое последнее, я в жизни не встречал метки уродливее этой! Укус болел зверски. Но это не страшно. Страшно, что метка была настоящей — они об этом уже догадались. Такие обычно ставят избранникам от большой любви. Всё-таки немыслимой красоты получилась ирония: два человека, ненавидевшие друг друга с первого взгляда, сделали самую серьёзную вещь в жизни — обручились, — пока, как животные, трахались под действием феромонов. Даже звучит абсурдно. Теперь они две части одного целого, первый — растерянный до смерти, второй — полыхающий гневом. «Клинический идиот и гей», — Майло истерично засмеялся: хуже пары и не придумаешь, чёрт побери. Кроме очевидной жопы, в которой они оказались, была и другая серьёзная проблема: Даг повязал омегу трижды и сейчас обливался потом от страха. Ну какой из него был отец? А из Майло? Они уже угробили две жизни — свои, не хотелось бы брать грех на душу ещё и за третью. И вообще, как он вернётся домой с такими новостями? У его отца нюх как у собаки. Особенно на неприятности. А Даг последнее время тонул в них, как в отходной яме. Майло сидел рядом, беспомощно уронив голову на руки. На смену гневу и отчаянию девятибалльным валом хлынули привычная усталость и эмоциональное истощение. В отличие от своего «избранника», ему было плевать, что скажут родители или подумают в университете. Дело-то в чём: его собственная жизнь с этой меткой пойдёт под откос. Это единственное, что его волновало. Он теперь как использованный материал — можно смело выбрасывать в урну. Отныне никакой свободы и независимости, никаких гейских клубов, случайных связей, никакого, блин, Квентина, ни-че-го! Мра-ак! Сколько ещё раз он должен обосраться, чтобы хоть сколько-нибудь поумнеть? Майло проклинал себя, ту вечеринку и больше всего Дага. Метка не сблизила их, а только обострила градус взаимной неприязни. И что это за союз такой, где оба партнёра друг друга на дух не переносят? «Эта хуйня теперь на всю жизнь», — Майло бессильно вздохнул. Присутствие и запах альфы начинали его раздражать. — Может, сделаем вид, что ничего не было? Даг побелел, уставился в свои руки, нервно перебирая пальцами. Хотел ли он этого? Вообще-то нет, не хотел. Зато нутром чувствовал, как от него в очередной раз пытались отвязаться. Судьба у него такая, бля, что ли? — А как же метка? Омега долго молчал: разглядывал занавески. Полупрозрачный тюль искрится, и в комнате пахнет морозным солнечным утром. Скоро зима. А Майло её не любил. Жалко. — Будем игнорировать друг друга. Ты начнёшь встречаться с кем-нибудь, я тоже. Переждём этот год, а потом я уеду, и мы больше не встретимся. Тогда связь ослабнет и исчезнет совсем. — Это так не работает. Ты что, правда собираешься свалить? — Ну да. — Такой простой, блядь, я умираю просто! — Позволь напомнить, еблан, что ты поступил со мной, как паскуда,— Майло едва сдерживал гнев. — Что, уже хватает наглости считать, будто твой гон, короткая течка и сраная метка исправят положение? Альфа насупился, рывком вскочил на ноги. Да, он поступил «как паскуда», но они теперь связаны, и эта проблема — одна на двоих. С ума сойти можно: между ними такое заварилось, а он хочет уехать! А для Дага это — всё. Конец. Баста! Как только Майло исчезнет, альфа подохнет, как безродная псина, у дверей его дома. И никто даже не вспомнит, что жил-был такой на свете Дуглас Баркович, не слишком выдающийся, но, в целом, неплохой человек. Хорошего особо не делал, но и грязь тоже не разводил. Почти. Господи, бред форменный! И жизнь тоже — бред. Но одна здоровая мыслишка у Дага всё-таки притаилась. Осенила внезапно, почти как яблоко Ньютона. Раз они впредь связаны, значит, зависимость Майло прямопорциональна его собственной зависимости — а это всё равно что козырный туз в рукаве. — Ладно, сделаем по-твоему. Будем друг друга игнорировать, но с одним условием: как только ты приползёшь ко мне и подставишь свою задницу, мы сразу начнём отношения, — на снисходительную усмешку в свой адрес Даг ответил самонадеянным выпадом: — да-да, будешь ходить на матчи, чтобы поддержать меня, разговаривать со мной, ночевать у меня дома, звонить по телефону и спрашивать, как дела. Всё, как у людей. Ты же сам хотел, чтобы я с кем-нибудь встречался. Я согласен, если это будешь ты. Майло откинулся на локти и захохотал. Даже в такой ситуации Даг не изменял себе: круглый идиот и придурок. — Ты вообще когда-нибудь меня слушал? Я говорил уже, что гей. Я люблю омег, мне нравятся изящные омежьи тела, я предпочитаю быть «сверху» и не перевариваю самомнительных альф вроде тебя. И вообще, не ты ли меня уверял, что у тебя — дословно — «железный самоконтроль»? И что? Куда он делся, блять?! Три узла за один день, к чему, как думаешь, это приведёт?! Даг из последних сил выжимал уверенный вид и отчаянно блефовал, как в картах, когда оставался без козырей на руках: — Сделаешь медикаментозный аборт. Сейчас, кстати, самое время. Майло злобно улыбнулся: — Думаешь, раз я трахался с тобой, то обо всём забыл? И ты тоже не забывайся: я тебя презираю, только теперь желаю тебе сдохнуть по-настоящему, ты заслужил. — Полагаешь, я в восторге от того, что поставил метку такому, как ты?! — Какому? — Ты знаешь, о чём я. Если бы можно было выбирать, я бы никогда тебя не выбрал! Дагу показалось, что Майло превратился в лёд, потому что слова, которые он произнёс, ему самому обожгли язык. Жаль нельзя отмотать назад время и заставить себя не быть идиотом: тогда бы Даг сказал, что человека лучше Майло и придумать нельзя, что он бы выбирал его каждый день, каждый час своей жизни... — и столько ещё слов растворилось в его молчании, что он впервые почувствовал себя слабаком. — Проваливай. С этого и надо было начинать.

***

Майло морально готовился пожинать говно отовсюду, но дела складывались парадоксальным образом. На потоке сначала удивились, а потом благоразумно махнули рукой: если уж от любви до ненависти один шаг, то от ненависти до любви — всего полшага. У этих двоих, между прочим, ещё с первого курса не заладилось, но кто ж знал, что тут такая страсть? Чертовски непредсказуемая жизнь! В семье новость восприняли и того невероятнее: родители даже не возмутились, глянув на метку. Зато, когда Майло сразу после выпуска из школы набил татуировку на затылке, крику было, как песка в море. Смешно. «Твоя жизнь — только твоя, но ты уж извини меня, сынок, метка выглядит как-то... некрасиво», — качал головой отец. «Ты точно в этом уверен?», — с улыбкой вопрошал папа. А Майло в ответ только неопределённо пожимал плечами. Ему категорически наплевать, как выглядит метка. Уверенности он уже давно ни в чём не ощущал, так что же теперь? Назад двигать некуда, поэтому Майло предусмотрительно решил какое-то время постоять на одном месте. Это иногда бывает полезно. Как в творчестве, например. Кэл тоже не скандалил. Вот уж от кого Майло и впрямь не ожидал. Он только единожды принюхался к месту укуса, недовольно осмотрел его и резонно заметил: — И не такое бывает, честное слово! Я, знаешь, не сторонник теории хаоса, но эта метка от Барковича на твоей шее прямо что-то сверхъестественное, как… шторм в Африке. Его же там быть не должно, а? — Как сказать, даже в Африке иногда штормит. — Нет, шторм это про воду, а в Африке нет никакой воды. Майло невесело ухмыльнулся. Бороться против упёртого невежества бессмысленно, хотя дефектная метафора Кэла ему очень понравилась. Сделка с Дагом, кстати, работала превосходно. Майло до сих пор не мог сдержать смех, вспоминая о ней. Помнится, на первом курсе Майло открыто изгалялся над омегами Дага: каким же всё-таки недалёким нужно быть, чтобы связать свою жизнь с Дугласом Барковичем! Он же кретин и лоботряс, годится только в фонарные столбы! А ведь родители с детства талдычили: «Никогда не смейся над другими — можешь оказаться на их месте». Майло их не слушал и постоянно смеялся, особенно, когда люди падали у него на глазах. А теперь он упал сам, и всё, что у него есть, — это вагон сожаления, тонна скорбных шуток по утраченной юности и неизбывный поток саморазрушительной иронии. Метка для Майло была сродни Армагеддону, но он считал, что выносил свой персональный ад с великим достоинством. И при этом ни на минуту не терял лица. Он переждал смуту в своей мастерской. Много рисовал, закончил старые работы, в перерывах пересматривал «Ковбоя Бибопа», — в каждой серии дрочил на Спайка, — а ещё отмахивался от назойливой прокрастинации и старался не поддаваться унынию. Дел было много: нужно успеть закрыть долги перед сессией, наладить старые контакты и взять пару интервью для студенческой газеты. Ну, то есть заново вливаться в жизнь и пытаться быть прежним собой. Метку он заклеивал пластырем и не вылезал из чёрных траурных водолазок. Но кое с чем всё же приходилось мириться. Запах поменялся, ему все говорили об этом. Беззаботный, влюблённый в своё одиночество клён теперь был не одинок и оттого пах по-другому — «печалью и страшной тоской». Так сказал Густаво, а потом вдруг спросил: «Ты с ним хотя бы счастлив?» Майло терпеливо улыбался. Надо думать, итальянца метка не пугала, преисполненные ярости взгляды Дага на тренировках — тем более. Но Майло всё равно отказал. И на вопрос, конечно, ничего не ответил. В выходные у него предсказуемо началась «мини депрессия». Из разряда тех скверных, упаднических настроений, которые длятся от силы несколько дней, но снедают тебя с изощрённой жестокостью. Навалилась апатия, свернулась мерзким клубочком в ногах, как лысый безобразный кот, пропал аппетит, и на улице было пасмурно. В общем, Майло не покидал комнаты и бессмысленно скролил ленту, пока не написал Альберт и не объявил о новой сходке.

***

Они обычно собирались по субботам. Встречи не планировали: их объявляли за час до всеобщего сбора. Последние две Майло пропустил: со всей этой гнусной историей про Дага у него не оставалось ни времени, ни сил на обыденные развлечения. Те развлечения, в которых он никогда не позволял себе отказывать. Ещё в сентябре первого семестра, на массовом пленэре, устроенном для художников, он познакомился с Альбертом, самобытным растаманом из Флориды. От остальной толпы его отличали длинные лохмы, кое-где неряшливо сплетённые в косы, и варёное, расслабленное лицо; глаза — весёлые, поплывшие, кончик языка наружу, бровь всего одна, вторая выбрита к чёртовой матери. Картины — он показывал снимки своих лучших работ — в высшей степени странные, как у художников, болевших шизофренией: сплошной крип, геометрия и супрематизм. Но искусство у него нескучное, серьёзно. А ещё Альберт числился членом «Козьего комитета» и однажды пригласил туда Майло — это своего рода честь и признание, потому что в «Козий комитет» кого попало не зовут. В нём человек двадцать, и все они, подобно Альберту, по-своему уникальны. Единственное, что их объединяло, — проблемы с наркотиками, деньгами и головой, а ещё на всех одни и те же либеральные взгляды: Комитет проповедовал мир во всём мире, планету без пластика, секс по согласию и любовь. В «Козьем комитете» Майло чувствовал себя свободным. Он в основном всегда ощущал себя неограниченным, но то ещё не свобода, а в Комитете его принимали иначе. От этого выворачивалась наизнанку вся суть социальных взаимодействий, к которым Майло уже привык: никто не высказывался по поводу его бритой головы, не бранил за стиль, речь, поведение, не называл «богатеньким сынком» и, уж конечно, не высмеивал бы за запах и ориентацию. Братья знали: чужая жизнь — не для их носа, поэтому не стремились в неё лезть с непрошеными советами. И потом, в «Козьем комитете» по счастливой случайности состоял Эдгар — один хороший друг Квентина. И в один день Эдгар обещал его привести. Альберт встретил Майло у входа с самокруткой в зубах. Стоял, облокотившись о перила, в широких коротких брюках и с горем пополам заправленной в них белой рубашкой в чёрную полосу. Ботинки тяжёлые, по традиции — кроваво-красные мартинсы на высокой платформе, любимцы Альберта; тёмно-синие с ярким принтом носки и шапочка кислотного цвета на голове. А под ней во все стороны торчат сто лет в обед нечёсаные дреды. — Вот так да! Кто пожаловал? Майло таял от этого голоса. Низкий тембр, потрясающе звучный, не утробный, как у альф, но всё равно могучий и импульсивный — голос совсем не для беты, а для главных героев в боевиках и ораторов с политических трибун. — Братства дом мне не мил без тебя,/ не сидится в углу на диване,/ и не пьются стаканы вина,/ и не терпится узнать о баране,/ что две встречи подряд пропустил!../ хотя в верности клялся навечно,/, но его, любя, я простил!../ вот дурак, смешной и беспечный! Майло засмеялся. У Альберта была поразительная способность к ритмике и рифме. Он нередко слагал мысли стихами, и ему это не стоило ровным счётом никаких трудов. Про Майло такого не скажешь. Из себя он высиживал рифму мучительно долго: строчки не клеились, не сходились, как сломанный замок на зимней куртке, звучали, словно упавший на бетонный пол железный ключ, — резко, безобразно, режуще слух. Вот у Альберта всё по полочкам. Не глубокая философская лирика, конечно, но тоже кое-что! — Если это посвящение мне, то я прямо сейчас готов раздвинуть перед тобой ноги. — А как же твоё негласное правило: «никаких бет в постели»? — Ради тебя, — Майло положил ладонь на сердце, — я готов сделать исключение. Альберт улыбнулся, отвесил низкий поклон и протянул омеге руку. При слабом свете разбитых фонарей и старых гирлянд заманчиво блестели стёкла его круглых очков. — Тогда позвольте иметь честь быть вашим кавалером сегодня. Взявшись под руки, они вошли в Дом братства, и пахло в нём как всегда — пивом. Откуда тут бралась такая всепоглощающая любовь к дешёвому пиву, Майло не знал, но сам он от выпивки принципиально отказывался: «Ваше пиво всё равно что моча», и был страшно доволен своей избирательной позицией. В Доме братства по выходным шумно. Собирались и другие компании, особенно спортсмены со своими треклятыми бочками, чирлидеры и гики. К концу выходных Дом невозможно было узнать. Целую неделю его приводили в порядок. А там — опять суббота, и всё начиналось по-новой. В сезон отборочных Дом гудел, как пчелиный рой. В нём отмечали победы и поражения, в очередной раз выступали команды поддержки с повтором сложных комбинаций, которые тут же разваливались, потому что омеги теперь были во хмеле и не могли удержаться на собственных ногах, не то что на плечах друг у друга; потом поздравляли лучших спортсменов и награждали капитанов команд символически-бредовыми подарками вроде маленького подвесного члена на шею. А ещё напивались, как демоны, и блевали с веранды третьего этажа. В общем, всё в лучших традициях американских университетов. «Козий комитет» занимал в Доме читальный зал, до которого простые обыватели, как показала практика, не дорывались. Майло вообще сомневался, что кто-нибудь, кроме гиков, знал к нему дорогу. Туда приносили кресла, лежанки, чипсы, иногда заимствовали проектор, чтобы крутить на свободной от плакатов стене фильмы — бессмертную классику кинематографа; включали музыку на кассетах — раритет, блин, с фанатично-набожной преданностью уважаемый в комитете! — и всей кучей играли в настолки. Ничего особенного, кроме бонга, экстази и бесконечного трёпа обо всём и ни о чём. Иногда говорили о внешней политике и истории, иногда обсуждали розовых единорогов по акции в Икее, бывало, на повестке дня объявляли новость, и все мусолили её битый час, а если у кого-то из «возлюбленных братьев» появлялись проблемы и он страстно желал ими поделиться, встречи в «Козьем комитете» превращались в психотерапевтические сеансы. Сегодня, видимо, как раз такой вечер, потому что ни проектора, ни магнитофона в зале не было. Майло неуверенно вздохнул: а может быть тоже?.. Нет, не в этот раз. Когда все расселись по местам, Альберт попросил выключить люстры. Вместо них загорелись ночники и гирлянды, навешанные под потолком. В полумраке Майло видел, как рефлексы и блики на лицах играли тёплыми цветами лампочек. Он ни на минуту не жалел, что стал частью этого Дома. — Возлюбленные мои братья, — пафосно начал Альберт, позволив себе долгую паузу. Он резонно считался одним из основателей «Козьего комитета», и права на название принадлежали ему, — рад видеть всех в добром здравии, хотя и некоторые из вас не объявлялись здесь несколько недель, — Майло заметил на себе укоризненно-смешливый взгляд и улыбнулся, — объявляю девяносто шестую встречу открытой, и ещё кое-что: сегодня мы ждём гостя. Всё, как всегда, голосование в конце вечера. Но об этом позже. А сейчас Иона хотел бы вам кое-что сказать. Вперёд вышел Иона, щуплый и тощий, похожий на подростка, нервно топтавшегося перед своим первым большим выступлением. Вусмерть пьяный, он споткнулся о провода и полетел на стол, грохнувшись на закуски сверху. Его, слава Богу, кое-как подняли и поставили на ноги. И где он только успел так набраться? — Возлюбленные братья, — Иона наконец стоял на ногах сам, простирая вперёд руки, задницей подпирая стену и шатаясь, как грот-мачта во время грозы, — у меня для вас мировые новости: моего отца выпускают из тюрьмы! В следующий раз мы придём сюда вместе! «Козий комитет» ликовал, свистел и аплодировал. История про отца Ионы стала чем-то вроде легенды в их обществе: тот, что называется, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Он однажды трёх грабителей одним карандашом положил! «Вот какие бывают сила и бесстрашие!», — не без гордости заключал Иона. Майло аплодировал вместе со всеми и ни жестом, ни взглядом не выдал своей тихой грусти. Иона болел ментально, и каждый в «Козьем комитете» об этом помнил. Все знали, что никакого отца у Ионы не было, но всегда делали удивлённый и взволнованный вид, когда Иона, красный от удовольствия, читал несвязные письма, «отправленные» ему из тюрьмы. Он по-прежнему был возлюбленным братом, потому что в Ионе, как говорил Альберт, больше «Козьего комитета», чем во всех остальных. Все знали, что весной у него начнётся обострение и он исчезнет до осени, а осенью, как и прежде, Иона будет старательно начищать полы в кабинетах и коридорах и усердно подмигивать «братьям», случайно встреченным в стенах университета. Майло обожал Иону и, когда тот неловко прошмыгнул к лежанкам, усадил его рядом с собой, крепко взяв за руку. Кисть у него, тоненькая и костлявая, мелко дрожала и тонула в чужой ладони. Майло ободряюще улыбнулся: — Очень рад за тебя, дружище. — И я за тебя, брат мой, — Иона кивнул на метку, хотя Майло теперь всякий раз ходил в водолазках и готов был поклясться, что затылок у него стратегически закрыт, — у тебя изменился запах. Не расстраивайся, пожалуйста. Нескоро, но всё встанет на свои места, я обещаю! Иона поднёс руку омеги к губам и оставил на ней горячий, лихорадочно-пьяный, самый целомудренный из всех виденных белым светом поцелуй сухих губ. Майло чуть с ума не сошёл. И только нечеловеческим усилием воли заставил себя не расплакаться. Наверное, он давно ждал этих слов. Пока они, крепко обнявшись, сидели под ровным голубым светом ночника, включили Конни Фрэнсис. Майло с трепетом вслушивался и шёпотом, одними губами, подпевал: «Один поцелуй, один едва слышный вздох — Вот что мне осталось от тебя На прощанье. Но когда-нибудь, любимый, Когда-нибудь, дорогой, Ты будешь скучать по мне. Давно ушла твоя нежность, А вместе с ней и мое счастье. Но когда-нибудь, любимый, Когда-нибудь, дорогой, Ты будешь скучать по мне». Майло любил эту песню, любил этот Дом, вечер, Альберта, Иону и, конечно, любил Квентина, внезапно распахнувшего двери читального зала.

***

Эдгар сдержал своё обещание, и Квентина представили Комитету. Тот долго рассказывал о себе, смеялся, охотно отвечал на вопросы, активно жестикулировал и много, действительно много улыбался. Всё это время Майло не отпускал руки задремавшего Ионы и напряжённо ловил каждое слово. А когда объявили свободное время, умоляюще посмотрел на Эдгара. Тот интерпретировал взгляд правильно и, согласно кивнув, подозвал к себе Квентина. — Кстати, принцесса, познакомься: Майло Миллер, учится по твоей специальности на третьем курсе. Душа компании, замечательный человек, рисует превосходно! Ты же хотел свой портрет, так ведь? Майло ощущал, как наливаются кровью его щёки и уши. — А мы уже знакомы, — улыбнулся Квентин, — не лично, через одно рукопожатие, но я очень рад встретиться лицом к лицу. Эдгар незаметно ретировался, а Майло сгорал от смущения и поднебесного счастья и немного чувствовал себя избранным. Как Моисей, как Авраам, как всякий, кто однажды удостоился встречи со своим Богом. — Откуда ты обо мне узнал? Квентин усмехнулся. — Тебя трудно не заметить, ты всё-таки на факультете такой один — выглядишь инородно. Я давно хотел попросить тебя быть моей моделью для дипломной практики, но всё как-то не решался, и времени не было. А теперь есть. Так что если заинтересует… — Интересует, — громко перебил Майло и тут же застеснялся своего ломаного голоса, — только я не слишком фотогеничен, если честно. — Все так говорят. Но ты бы мог стать моделью, крест на сердце! — Квентин действительно перекрестил грудь. Непонятно: он слишком набожный или, наоборот, богохульник? — Сейчас в агентствах ищут нестандартную красоту, внешние дефекты превращаются в индивидуальность и задают тренды. Я вот заметил, например, что у тебя много родинок, они замечательные, правда-правда, и очень тебе идут! И волосы — красота! Никогда не слушай, если тебе говорят, что ты выглядишь как-то не так. Я просто думаю, таким людям, как ты, об этом часто напоминают: что вы отличаетесь от других. Но ты настоящая находка для фотографа, клянусь! А фотография, знаешь, это целое искусство!.. Майло не знал, куда себя деть. Квентин сидел рядом, неспешно наслаждаясь импортным пивом из бутылки, и осыпал его комплиментами. Потом что-то пылко рассказывал, а Майло молчал, сидя в абстракции: он только следил за полными губами, за выражением карих глаз, за прядями волос, при каждом движении спадавших по вискам. Между ними всего пара сантиметров расстояния, и Майло млел от желания их сократить, дотронуться до омеги, оплести его ладонь своими пальцами и целовать её, целовать, целовать! —…и всё в таком духе. Мы арендовали студию недалеко от кампуса, установили оборудование. Оно такое недешёвое, ого-го! Нам пришлось два месяца сидеть на каше, чтобы купить хорошую оптику… Майло не верил своим ушам. В какой галактике такое могло произойти? По правую руку от него Квентин болтает без умолку, окидывая ленивым взглядом членов Комитета, а бёдра у них почти соприкасаются, Господи! Майло сверлит их взглядом и, невпопад кивая собеседнику, силой мысли пытается сдвинуть его колено. —… есть ещё пара задумок, но я не уверен, что получится. Опять же, мне бы пригодилась твоя помощь, потому что ты всё-таки с ним непосредственно знаком, я даже слышал, что вы хорошие друзья. Как не посмотрю на вас — вы то и дело ходите вместе. Первое время думал, ну, точно, из этих, а потом допёр: нет, дружба такая, никакого прелюбодейства. — Что, ещё раз? — Майло вопросительно хлопнул глазами. Ни единого слова не понял из этого потока сознания. — Я говорю, ты не мог бы поинтересоваться у Кэллама, не хотел бы он тоже побыть моей моделью? Единоразово, для дипломной работы, пожалуйста! Квентин сложил ладони, как на покаянии в церкви. Чего, блин? А Кэллам тут причём? — А Кэллам тут причём? Ты же меня позвал, а я уже согласился. Этого недостаточно? — Видишь ли, — уклончиво начал Квентин, — у тебя нестандартная красота, а у него — стандартная, и я пока не знаю, что лучше. Да и как можно выбрать, когда вы оба такие разные? Я мог бы и сам ему предложить, но к нему не подступишься, если ты не альфа или не ты. Он не слишком общительный с чужаками. Слышал только, что он флиртует направо и налево. Но ты не думай, я никого не осуждаю: меня личная жизнь моделей интересует в последнюю очередь. Ну, почти. Кроме твоей. Я могу задать тебе откровенный вопрос? Сердце забилось чаще. Вот оно! Вот оно, блин! Кэллам — это так, отвлекающий манёвр. Боже мой, ну и дела! Ну и вечер, чёрт побери! —…хотел узнать: что у вас там с Дагом Барковичем? Майло умирал от смущения. Раскраснелся, как помидор, даже уши загорелись. — Да так, ничего особенного. — То есть вы не встречаетесь? — Нет, упаси Бог, конечно нет! — А как же метка? — Временная. Ничего не значит. — Тогда ты не будешь против, если я его трахну? Секундная пауза и недоумевающий взгляд. — Что? — Что? Майло прищурился. Сердце стучало в ушах. А Квентин по-прежнему дружелюбно улыбался. — Давай как омега с омегой: начистоту. Даг Баркович — охеренный альфа. На вашем первом курсе он и семестра не проучился, как стал капитаном баскетбольной команды. Высокий, голос низкий, у меня аж волосы на загривке дыбом встают. Полагаю, внизу у него тоже всё в порядке, правда? Если и был способ попасть из Рая в Ад за полминуты, то Майло его нашёл. Одно слово: коматоз. Состояние такое, будто его всю ночь по голове били: не мозги, а кисель. — Так, подожди, я не очень понял. Ты, что ли, в него... влюблён? Квентин на мгновенье замер, вопросительно уставившись на собеседника, а потом оглушительно захохотал. Мерзко так, не по-хорошему. Майло раньше не замечал, какой неприятный у Квентина смех. — О чём ты? Все спортсмены — придурки. Сила есть, ума не надо. А нам, омегам, что ещё от них взять? У меня уже есть альфа, но я нимфоман и ничего с собой не могу поделать. — Альфа? — Майло вдруг пришло в голову, что он об этом прежде не задумывался. А на что он, собственно, надеялся? Ну, уж точно не на такой расклад. Припоминая все оттенки своей платонической любви, омега пришёл к заключению, что этот Квентин вообще вне всякого сознания и творит сейчас какой-то хаос в и без того расхлябанной Майловой реальности. Это не Квентин, это кошмар. — Ну да, хороший парень. Преподаёт в нашем университете. Я всех карт раскрывать не буду, просто скажу, что у нас вроде как свободные отношения. Меня в них всё устраивает. — Так если тебя всё устраивает, то зачем тебе Даг? — Вроде как для галочки. Я уже переспал с капитанами всех остальных команд, остался Баркович. Потом выпущу подробную статью, кто из них подлинный самец, а кто — так, ни рыба ни мясо, одни слова. Так что, ты поговоришь со своим другом Кэлламом? Я просто сейчас ухожу, мне нужно знать ответ. Майло, задыхаясь, трепыхался, как муха, попавшая в богомерзкий сироп. Бля, и угораздило его так провалиться! Он несколько раз тряхнул головой, стараясь перестроиться. Свойства его психики не позволяли ему быстро перескакивать с темы на тему. — Да, я… — Отлично! Ты подумай хорошо насчёт фотосессии, Родинка. Будут идеи, пиши. «Родинка?..» Омега поспешно поднялся, попрощался с Комитетом, сославшись на дела, и стал натягивать куртку. — А как же портрет? Ну, за фотосессию там, и… — Майло не знал, что сказать. Квентин, не отрывая снисходительного взгляда от его лица, самодовольно ухмыльнулся и отрицательно покачал головой: — А портрет мне не нужен. Я живопись не люблю.

***

Про такое говорят, что розовые очки разбиваются стёклами внутрь. Квентин оказался самым простым, моралью не обременённым человеком, уступающим своей воображаемой копии в сотни, в тысячи раз! И этот максимально глупый и никчёмный диалог в Комитете — чушь галимая, пустая трата эмоциональных ресурсов. Майло в смятении не мог отнять руки от лица и просто желал провалиться сквозь землю. Из Дома братства он рванул в «Вавилон» с одним лишь невыполнимым желанием забыть, забыть к чёрту, выкинуть этого приземлённого, прозаического Квентина из головы и откатить во временном пространстве на пару часов назад. Он бы ни за что не пошёл на эту встречу! Это же кошмар, катастрофа планетарного масштаба: они с Квентином всё равно что небо и земля! Квентин — второе пришествие Кэла в этот мир: такой же озабоченный и до неприятного странный тип. Эгоистичный настолько, что даже не утруждает своё высочество дослушивать реплики собеседника до конца и нетерпеливо обрывает его на полуслове. Хуже того, он не просто нимфоман, он — потаскуха. Майло себя ханжой не считал и никогда не осуждал беспорядочные половые связи, но в случае с Квентином получалось обратное. Паршивая, грязная ситуация, и что в ней всё-таки отвратительнее? То, как романтический образ недосягаемого Бога, воздвигнутый с таким трепетом и трудом!, разбился вдребезги или сама наивность, с которой Майло смотрел на окружающих? Кого ещё он так же незаслуженно возвёл на пьедестал, а на кого безосновательно взирал с надменностью и высокомерием? Пока Майло скорым шагом мерил тротуары до клуба и безостановочно ломал мозг, сгустились тучи и брызнул дождь. Классика жанра. Холодные, колючие струи полосовали лицо, ветер хлестал по спине, как взбешённый родитель нашкодившего ребёнка. Видимо, судьба у Майло заявиться в бар с видом промокшей, сточной крысы, отстукивая зубами серенады и сверкая двумя молниями — по одной на каждый озлобленный глаз. Он и без этого не красавец, а так… да ладно, какая теперь разница? Ему уже всё равно, какое впечатление он производит. В баре, как ни странно, никто и не взглянул в его сторону. Обычно Майло всегда обращал на себя внимание: на его трезвой памяти не было ни одного такого вечера, когда бы на нём не висли хотя бы пара возбуждённых омег. Он никогда ни с кем не делился опытом собственных сексуальных практик, потому что это сугубо интимное, но, в общем и целом, бывало всякое: и бондаж, и групповые, и скорые петтинги в исписанных маркером кабинках туалета. Сейчас, вспоминая о них, Майло разбирал смех. «Ну что, далеко ушёл от Квентина?». Ответ блестел на поверхности и резал глаза. Сухо поздоровавшись с барменом, светловолосым красивым омегой с полностью забитыми цветными рукавами, — что-то в нём было знакомое, может быть, они когда-нибудь трахались?, — Майло заказал виски. Опрокинул залпом стакан. Согретый теплом его содержимого, достал вымокшую пачку сигарет, тяжело вздохнул и поймал на себе красноречиво оценивающий, вызывающе долгий взгляд бармена. — Что, совсем непрезентабельно выгляжу? Не лучше вот этих сигарет? Забитые рукава продолжали невозмутимо натирать стойку. — Выглядишь… богемно. — Ну, брось. — Кроме шуток, я бы тебя нагнул прямо сейчас, но я на работе. — А. О-о! — многозначительно протянул Майло и, хорошо поразмыслив, как бы невзначай уронил: — А заканчиваешь ты?.. — По счастливой случайности через двадцать минут. Через двадцать минут они уже сдирали друг с друга одежду. Всё в той же исписанной маркером вместительной кабинке туалета. Целовался бармен весьма недурно, хотя поцелуи Майло не любил, и руки у него… такие проворные и энергичные, чёрт побери! А ещё крепкое, поджарое тело, мощная татуированная шея, от которой невозможно оторваться, и запах концентрированно мускусный — имитация феромона альфы. Вот кто стопудово пользуется популярностью у омег. И многих, интересно, он тут поимел?  — А это что? Метка? Майло стянул водолазку через голову. — Да, тебя смущает? — Нисколько. И… всё! Трахались быстро, под аккомпанемент стонов из соседней кабинки. Когда кто-то сношается через стенку, пока ты сам стоишь раком, оперевшись руками на грязный бочонок унитаза, это, Майло клялся, до неприличия возбуждает низменные, самые постыдные желания. Ощущаешь себя использованной шлюхой. Странный фетиш, должно быть, но Майло и сам был не лучше. А самым странным во всей этой содомии было вовсе не то, что он получал животный, дикий кайф от происходящего и в глубине души, как не раз говаривал об омегах достопочтенный господин Фрейд, мечтал быть использованным и зависимым, а то, что в момент эякуляции он какого-то рогатого чёрта неожиданно, — в первую очередь для самого себя, — выкрикнул имя Дага.