Шторм в Африке

— Уговор дороже денег, — напомнил Даг. В мешках под глазами Майло прятал беспросветность следующих месяцев. Он вчера сам подписал себе приговор, и Харон требует с него плату за прогулку до ада, потому что отношения с Дагом Барковичем — это похуже ад, чем поездка в Бирмингем. У Бирмингема хотя бы срок в неделю, а тут неделей не отделаешься. Майло беспомощно застонал, попытался ухватиться, как безнадёжно утопающий, за короткую ветку: — Ну я же был пьян, это не в счёт. — Ещё как в счёт, не прикидывайся. — Ты, между прочим, сам ко мне кинулся… — А ты первый позвонил. Майло глухо взвыл. Весомый аргумент, конечно. Ему, как настоящему джентльмену, предстояло взять себя в руки и решительно отрезать пути к бегству, потому что уговор дороже денег, потому что Майло — человек слова, а слово он уже дал. — Ладно, я помню, что обещал. Но есть одна просьба: вечером сможешь освободить для меня время? Даг снисходительно усмехнулся. Не вопрос. Он бы и убить для него мог. Особенно всяких там итальянцев с идиотским именем Густаво, которые лайкали у Майло каждый пост на фейсбуке. Но приличия ради всё же спросил: — Зачем? — Потом скажу, а пока что проваливай, у меня выходной. Альфу, едва успевшего застегнуть куртку, Майло буквально выталкивал за порог. Наглого, самодовольного, с нахальной улыбкой, которой обычно попрекают за предсказуемость: «А я говорил!..». Бестактная свинья, ничего не скажешь, потрудился бы торжествовать хоть сколько-нибудь поскромнее. Или где-нибудь в другом месте. Майло раздражённо хлопнул дверью у Дага под носом, тяжело вздохнув, прошлёпал босыми ногами в свою комнату и упал вниз лицом в мягкую перину кровати. «Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!». Предательское тело, уродливое, низменное, со всеми его дурацкими инстинктами, вот до чего оно довело своего хозяина: вот он лежит, как раб, в ногах у своих чувств и привязанности, меченный, с внутренней стороны бёдер до затылка покрытый засосами и спермой — чужой и своей заодно. А ночь была ужасная, унизительная ночь. Он набросился на альфу, как жадный кобель, прыгал сверху, ёрзал снизу, раскидывая ноги, как лягушка, в стороны, бесстыдно стонал, умолял кусать себя за соски, просил называть сукой, плакал, тёрся о его тело всеми своими чреслами, Господи!.. Майло зарывался носом в подушку и пытался оправиться от чудовищного смущения. Ну и ну, в какой же он в жопе! Если подумать, всё не заладилось после той вечеринки у Хоупа. Всё-таки что за странная штука жизнь! Единственная мелочь — какой-то маленький комментарий в твиттере, где Хоуп пригласил Квентина поиграть в теннис, — и с ума сойти что из этого вышло: Майло всего-то и хотел, что краем глаза взглянуть на свою несостоявшуюся любовь, а в итоге валяется теперь на грязных простынях полудохлый, немытый, уставший, придавленный воспоминаниями о сексе и, прости Господи, мастурбации с Дагом Барковичем, озадаченно почёсывает метку на затылке и повсюду ощущает его запах — на себе, в себе и во всём доме. Да, не было ещё дня, чтобы в холостяцкой обители Майло так откровенно несло альфой — упрямым, крепким, спесивым самцом. Впускать чужих под свою крышу и спать с ними на одной постели равнозначно распахнутым дверям души: заходите, мол, пожалуйста, и будьте как дома. Даг себя так и чувствовал — едва ли не вторым полноправным хозяином: приготовил завтрак на кухне, вымыл посуду, вымылся сам, вышел из душа голым и щеголял белой задницей по девственному паркету. Нет, Майло не устраивал такой расклад дел. Что за нездоровая зависимость друг от друга? Почему всё начиналось с ненависти, однажды упёрлось в насилие и закончилось вот так — меткой и койкой, из которой он с трудом сегодня выбрался. Почему он променял красивых омег, ничем порой не уступающих в комплекции и габаритах альфам, на гетеросексуальный член Дага Барковича? Отлаженная система ударила в тормоза, и Майло начинал беспокоиться: мысли об альфе нивелировали воспоминания об омегах. Зато он хорошо помнил совет доктора-уролога, к которому сначала относился скептически. Как же вышло, что всё, к чему Майло питал пренебрежительную иронию, оборачивалось против него? — Не буду паниковать, это просто сон. А тем же вечером, пустым взглядом уставившись в документы анализов, он понял, что это, конечно, был никакой не сон, а самый отвратительный кошмар наяву.

***

Они договорились встретиться у Центра к шести. Даг пунктуальностью не страдал, об этом Майло догадался в 6:20. В половину седьмого он всё-таки появился: подошёл быстрым шагом, как ни в чём не бывало, зачем-то совершенно по-идиотски протянул руку, хотя любой идиот знает, что с омегами таким образом здороваются только при формальном общении, и смущённо прокашлялся: — Извини, я опоздал. Майло перевёл взгляд с красных румяных щёк на побелевшие костяшки пальцев, прикусил язык. В нём медленно поднималась волна сожаления за свою недавнюю злость, в угоду которой он все эти полчаса мысленно проклинал Дага. А дело оказалось просто: Даг шёл пешком. В суровый январский мороз. Кто ещё устраивает пешие прогулки через весь город в такую погоду? Только бедняк. — Ничего, я не долго жду. Хочешь что-нибудь спросить прежде, чем мы зайдём? — Да. Ты правда думаешь… — Не знаю, надеюсь, что нет, — искренне сказал Майло. Альфа кивнул, поджав губы. Последняя реплика ядовитой стрелой пронзила его насквозь, и он, как умирающий, криво улыбнулся. Ему нечасто выпадало чувствовать себя не в своей тарелке, но сейчас был тот самый момент: всё в нём дрожало от напряжения; пальцы нервно искали друг друга, ломались, хрустели, то прятались в замок на пояснице, то ныряли в карман куртки, спасительно перебирая ключи. Своё стеснение перед Майло Даг приравнивал к смущению, какое испытывают неотёсанные рабочие при виде интеллигентных господ. Страшно было выдать что-нибудь не то и показаться ещё тупее, чем Даг и так выглядел, поэтому он упорно молчал и отчаянно старался придать себе оптимально спокойный вид. Говорят, немногословность — признак ума, так что если она и не сделает его умнее, то, по крайней мере, не уронит в чужих глазах. Но молчание это выглядело неловким и нисколько не маскировало ограниченности его интеллекта, в довесок ему недоставало умения владеть собой — не только выражением лица и глаз, но и всем телом. Когда они вошли внутрь, Даг неповоротливо вписался в дверной проём и встал у стойки администратора как покосившийся столб с облезшей краской. Потом его о чём-то спросили, он, конечно, ничего не расслышал и только рассеянно мотнул головой. Администратор, чванливый немолодой бета, недоверчиво глянул на альфу и впредь обращался только к Майло, как обращаются к родителю, за спиной которого топчется пугливый ребёнок. Майло вежливо отвечал администратору, тот угождал ему доброй улыбкой и время от времени бросал косые взгляды на Дага, а затем, полные сочувствия и участия, — на омегу. Даг не вслушивался в их разговор. Ему надоело стоять истуканом, ноги бесцельно понесли его к стендам с дополнительной информацией. Через несколько минут Майло окликнул его и, не дожидаясь, скрылся в дверях. Даг торопился следом. За плечами он услышал невнятное бормотание и обернулся: бета провожал его едким блеском иезуитских глаз. — В чём дело? — не выдержал альфа, когда они поднимались по лестнице. — Ты о чём? — По-моему, я однозначно не понравился этому мужику. — А должен был? — Ну, — Даг замялся, — видок у него такой, будто он был не прочь плюнуть мне в рожу. Можно подумать, я чем-то провинился перед ним. — Мистер Грэхэм по секрету признался, что ненавидит альф, и от души пожелал мне не связываться с тобой и чтобы анализы показали отрицательный результат. «Физиономия у него гангстерская». Вот так он про тебя и сказал. — Гангстерская?! Вот же старая крыса! Я мог бы подпортить ему карьеру и написать в книгу жалоб, какая он сука! — Пиши, — согласился Майло. — Мистеру Грэхэму плевать, где он будет ненавидеть альф: тут, в клинике, или где-нибудь ещё. Даг закатил глаза. Не надо было соваться в эту воду: против мезальянса двух альфоненавистников, один из которых презирал его откровенно, а другой — скрытно, ему противопоставить было нечего. В пустынном коридоре никого не оказалось, кроме сгорбленного аутичного уборщика. Майло дружелюбно поздоровался с ним и невзначай заметил, что полы сегодня сверкают чище бриллиантов. Уборщик тихо засмеялся и гордо расправил плечи. Наверное, его не часто благодарили за работу, раз он так расцвёл. Даг его понимал: он работал в сфере обслуживания в одном из самых неблагополучных районов города и хорошо знал, что от богатеньких сукиных сынов кроме криков, недовольных рож и бесконечных насмехательств большего ожидать не приходится. Но Майло был не такой. У него иные «ценностные ориентиры» — эту фразу Даг недавно вычитал, когда делал реферат по социологии, и как же хорошо, что она ему пригодилась! Он с гордостью думал об этом, когда они вошли в кабинет. Доктор, лысеющий низкорослый альфа в длинном халате, в котором он утопал, как в белой простыни, кивнул им вместо приветствия и сперва долго объяснял порядок процедуры, а поскольку Даг обширными познаниями в биологии не обладал, он понял всё очень упрощённо: у них с Майло возьмут кровь и проверят на совместимость каких-то там факторов и тел. Если выяснится, что они подойдут друг другу на 100%, то их связь обретёт новый оттенок — оттенок истинности. Но такое случается редко, заверил доктор, обычно предельная совместимость у альф и омег колеблется в районе 60-80%. Этого хватает, чтобы ставить метку и прожить вместе всю жизнь. Майло всё это время беспокойно елозил на стуле и вызвался сдать анализы первым. У него внезапно разболелся живот, а это, он чувствовал, был очень плохой знак. За те полчаса, пока они сидели в коридоре, ожидая результаты, Майло извёлся, как перед судом, и напрасно старался успокоить себя доводами здравого рассудка. Живот по-прежнему болел, и он вспоминал, как Кэллам однажды в шутку назвал его чрево вторым Нострадамусом, а потом часто обречённо твердил: «Если у Майло болит живот, жди неприятностей». Так и было. Второй Нострадамус, подобно первому, никогда не обманывал. Даг, напротив, молчал и с удивительной отрешённостью рассматривал стены. Пока его спутник мерил беспокойными шагами коридор, он думал о том, чтО между ними могло быть истинного. Они не похожи. Непохожесть толкала их к ненависти. Любовь, которую альфа открыл в себе благодаря омеге, была ужасна и своенравна, она заставляла ненавидеть её объекта, потому что Даг не терпел зависимости от людей. А какая у Майло была причина для ненависти? Хорошо поразмыслив, Даг вывел, что у Майло таких причин множество. И всё-таки… что-то между ними существовало, Даг всегда это ощущал. Оно активизировалось, как только альфа посмотрел на омегу, а тот ответил ему первым в их истории неприязненным взглядом. Вот так всё и началось. Когда доктор безмолвно отдал им результаты, Майло долго стоял истуканом: всё не решался их просмотреть. Потом отошёл к окну и нервно застучал пальцами о подоконник. Вглядывался в потемневшее небо, улицу, заснеженные крыши, много думал и совсем забыл про Дага. А когда услышал своё имя в робкой, несвойственной альфе манере говорить, напрягся, как сумасбродный, скользнул умоляющим взглядом по озабоченному, почти трагичному лицу и чуть не осел на пол — так плохо ему сделалось. Он сразу сообразил, что всё это значило. Документ зыбко выскользнул из его рук. — Ты уже посмотрел?.. — Да, — утешающий, ласковый голос. Как будто перед Майло заранее извинялись, хотя виноватых в общем-то не было. Он сполз по стенке, крепко зажмурившись, жадно хватал, как утопающий, воздух ртом, и на одном дыхании выпалил: — Господи, блять! О Боже мой!.. Трижды крепко выругался, нашарил листок, первые секунды ни черта не мог разобрать: глаза разъезжались, буквы плыли. С большим усердием заставил себя сфокусироваться, с трепещущим сердцем добрёл до графы процентов и… окостенел. Сперва не поверил, перечитал ещё раз. А затем ещё и ещё. Когда убедился, что никакая сила мысли не заставит цифры поменяться, несколько раз моргнул, скривился и заплакал, как ребёнок, прячась в собственных коленях. Даг подлетел, словно коршун, накрыл своим телом; бездумно, почти по-собственнически, целовал его в затылок, метку, спину, гладил с властной нежностью по рукам. Всё время повторял: — Это же счастье, ты слышишь? А Майло не слышал, он истерично хохотал навзрыд. Смеялся над самим собой, как когда-то на первом курсе, когда ещё не знал, что, унижая альфу, унижает себя, потому что Даг его выбрал, а он выбрал Дага, и жизнь их непременно одно целое, самое безысходное целое в математике, потому что друг без друга они сдохнут, а будут вместе — поубивают себя. Так или иначе, они связаны. На все чёртовы сто процентов.

***

Нужно было что-то менять. Майло закрыл сессию и больше не появлялся в универе. Он не выбрал курсы на следующий семестр, не оплатил обучение и рисковал вылететь перед их выпускным. Даг беспокоился и часто после работы слонялся у его дома, тщетно заглядывая в плотно занавешенные окна. В выходные он часами стоял у крыльца и ждал, когда Майло выйдет на улицу, иногда даже стучал в дверь и обещал, что уберётся из его жизни, пусть только возвращается в универ, окончит этот вшивый факультет и получит наконец стажировку в Академии искусств. Уезжай, обрывай контакты, делай что хочешь, только не закрывайся, — просил Даг и оставлял под дверями корявые детские рисунки с лысым человечком, подписанные пятилетней рукой его младшего брата Тео. Не только он, но и все домашние уже знали про Майло. Даг объявил, что нашёл истинного, и это произвело фурор: из истинных в их родне были только прадеды по отцовской линии и дальние родственники папы из Оклахомы. Традиционная семья Барковичей с её религиозной верой в судьбу восприняла эту новость едва ли не с благоговейным трепетом — точно так же другие родители гордились и благодарили Бога, когда их непутёвые отпрыски всё-таки кончали колледж или неожиданно удачно устраивались в жизни. Отец всегда твердил Дагу, что ни один омега, будь он хоть трижды от него без ума, не пойдёт замуж за такого оболтуса, потому что омеги любили ушами, а Даг не умел говорить. В свою очередь Даг отвечал отцу, что он-то совсем не в восторге от омег и не хочет вступать в брак, так что пускай трижды сошедшие с ума омеги на него даже не рассчитывают. Отец с укоризной его слушал, папа печально качал головой. К третьему курсу они перестали поднимать эту тему, потому что Даг вырос, а его взгляды остались прежними. Он никогда не приводил своих партнёров домой. Они не ужинали с его родителями, не знакомились с братьями, не гладили Тень — чёрного, как уголь, кота с седеющей мордой. И хотя многие не раз предпринимали попытки прорвать оборону, Даг отказывал им наотрез, а вскоре бросал их или за неимением хоть какой-то сентиментальности оставался брошенным сам. Так что история с Майло, сумбурно рассказанная в общих чертах за семейным ужином, потрясла всех и особенно сильно папу: у него даже слёзы на глазах навернулись. Он утирал салфеткой красные щёки и радовался до беспамятства, а потом задал самый странный вопрос из тех, которые Даг ожидал услышать: — А свадьба теперь когда? Когда? Да никогда, наверное. Даг пожимал плечами и бестолково плёл что-то банальное: про универ, диплом, планы на будущее, и им обоим всего ничего, и впереди — вся жизнь, а свадьба… это так, мелочи. Предки недоуменно переглядывались, Вэл усмехался и язвил, что жених у Дага может быть только умственно-отсталый, потому что нормальный человек за Дага не пойдёт. Даг в ответ пожелал Вэлу, чтобы его потенциальный супруг был туговат на ухо, потому что милосерднее было бы усадить его на электрический стул, чем заставлять слушать типично нескончаемый омежий трёп. Отец тоже не остался в стороне: отвесил обоим по подзатыльнику, причём Дагу достался тот, что покрепче, выразил надежду, что хотя бы один ребёнок в этой семье проявит чудеса интеллекта — и нежно потрепал Тео по голове. В общем, всё так и было. Даг уже не волновался, что скажут родители, и посвятил их в детали: поведал про метку, про то, что они с Майло как небо и земля, про их сложные отношения, потому что один богач, а другой — Баркович, но разумно, чисто с сыновьей обеспокоенностью и большим стыдом за себя, умолчал о таких вещах, которые заставили бы его папу согнуться пополам от сердечного приступа. К концу семейного ужина родители сошлись на том, что будут ждать Майло в гости как-нибудь в выходные, и Даг хотел рвать волосы на голове, пока вымученно улыбался, слушая папин щебет: «забабахаю такой стол, вам и не снилось!..», «ой, и занавески постирать пора, а то неудобно всё-таки…», «даже не знаю, может быть, стоит ему подарить что-нибудь, мы теперь почти что родственники как-никак!», «…а было бы здорово взять его с нами в поход весной, ой, вот вам, молодёжи, веселуха будет!». Да, очень весело. Очень здорово: Майло ушёл в затворничество, Даг ежедневно строчит ему сочинения и ошивается, будто сталкер, у его окон, нутром чувствуя, что за ними что-то не так. Удивительно тонкий нюх подсказывал альфе, что в доме у Майло пахнет отнюдь не спокойным клёном, а тяжело безмолвствующей, как море перед бурей, тоской: у неё всегда специфический запах отчаяния, самоедства и истеричной жажды уединения. Дагу стало не по себе: ладно, это просто кризис — отмучается и пройдёт. В конце концов, разве истинность такая уж веская причина, чтобы запираться от правды и побояться взглянуть ей в лицо?.. *** Роберт приехал рано утром и открыл дверь запасным ключом. В комнатах было темно, как в гробнице, и пахло примерно также — могильником: пыльные поверхности, спёртый, влажный воздух, страшная духота. В холодильнике испортились продукты, на паркете — кучи несвежего белья, брошенного на произвол судьбы. Сердце у Роберта зашлось от волнения: плохое предчувствие всю неделю съедало его, и хотя Майло коротко, пусть и не всегда, отвечал ему на сообщения, первым делом после перелёта он взял такси не до центра, как делал раньше, а к частному сектору, где они три года назад купили коттедж. В спальне сплошь мрак, только на полу слабо мерцал экран разряженного ноутбука. Роберт прищурился: из вороха одеял на постели показались сначала острые уши, потом — тусклые, потемневшие глаза: — О, пап, а ты чего тут?.. Вид у комнаты был жалкий, запах тоже, окна, по-видимому, обклеены матовой плёнкой, шторы плотно задвинуты, гирлянда сорвана — ноги уже не раз прошлись по ней и раздавили несколько лампочек, — в общем, всё в большом запустении, как и сам хозяин дома. Роберт осторожно, почти на ощупь, пробрался к кровати и устало опустился на край. — Решил заехать, узнать, как дела, — на затянувшееся молчание робко спросил: — Можно я прилягу с тобой? — Ложись. Он подтянулся к подушкам, напряжённо сомкнул веки, думал о конференциях, командировках, об отелях, в которых останавливался, о том, что забыл, когда в последний раз жил дома больше недели и когда они с Майло говорили по душам. Определённо, где-то он дал маху в роли отца. А могло ведь и по-другому всё быть. Не так угрюмо, как сейчас, как в этой холодной, унылой комнате. Чувство вины обжигало ему лицо, и он побоялся спросить напрямую, начал издалека: — Ты собираешься на занятия сегодня? — Нет. — Давно не ходишь? Майло недоверчиво замолчал, подобрал под себя колени. — Можешь не отвечать, — Роберт понимающе улыбнулся, — а я всё гадал, почему чек на оплату обучения не приходит. Теперь-то ясно. — Злишься на меня? — На себя злюсь. Не хочу сейчас ничего говорить, хочу послушать тебя. Расскажешь мне, что случилось? — Не хочется. — А чего хочется? Ничего? Майло молчал. — Твой парень очень обидел тебя? — Нет, не волнуйся, меня никто не обижал. Просто… я не в восторге от своей жизни, вот и всё. Ну и дела! Слышать подобное от своего единственного сына — страшная вещь. Роберт, чувствуя, как измученно сжимается сердце в груди, с жалостью повернулся к тусклым глазам, прототипом которых были его собственные, и ласковым, почти умоляющим шёпотом попросил: — Расскажи мне, и я всё сделаю, чтобы тебе помочь. Майло усмехнулся. Запоздало тянулась рука утопающему, потому что он уже утонул. Ну ничего, за всё время своего отшельничества он миллион раз пересказывал эту историю в уме, проговорить её вслух — дважды два, ничего особенного. Он выкинул некоторые детали и очень старался, чтобы рассказ получился объективным. И когда объяснял про метку, и когда говорил про истинность, всё время порывался признаться, что он гей, но не находил подходящих слов, а в конце, — его повесть уже кульминировала, — вдруг понял, что, в общем-то, лучше слов не найдёшь, и выбросил, как песок в глаза: — А ещё я гей. И Роберт впервые его удивил: он-то родился на северо-западе Аризоны, он привык, когда песок хлестал ему лицо. — По-моему, это самое безобидное из всего, что случилось. Майло засмеялся. — А, по-моему, это очень мешает понять, как всё так могло обернуться. — Инстинкты всегда первичны, так что твоя гомосексуальность — ещё не страховка от истинности. — Ну, люди обходятся без неё, и я тоже планирую. Роберт покачал головой. Бесшумно поднявшись с постели, подошёл к окнам и резким движением раздвинул шторы, затем содрал плёнку, протёр стёкла, открыл ставни — холодный февральский воздух рванул занавески, пробежался опрометью по полу, стало легче дышать. И утро было солнечным, такая редкость для февраля! Словно заклятие, рассеялся мрак, и Роберт мнил себя волшебником, пока собирал мусор и тряпки. Наконец он потянул одеяло и защекотал босые ноги, сиротливо съёжившиеся на простыне. — Если бы в жизни всё было так просто, мне бы не пришлось убирать за взрослым сыном, а тебе не пришлось бы валяться с запавшим от голода животом, так что хватай полотенце и в душ, а я приготовлю нам завтрак. И если хочешь знать моё мнение: не руби с плеча. Дай ему второй шанс. Затоскуешь снова — вернёшься к омегам, найдёшь себе кого-нибудь — прекрасно, вам с Дугласом останется только подружиться и жить в согласии. Физические контакты можно минимизировать до течек, а для того, чтобы поддерживать связь, хватит и платонических отношений. Я не знаю, да и мне всё равно, устроит ли его такой расклад, но думаю, он устроит тебя, а это главное. Не важно, кого ты предпочитаешь любить, просто знай, пожалуйста, что ты не один, — мы с отцом на твоей стороне, вся родня на твоей стороне, даже дед!, — и, умоляю, не запирайся больше. Договорились? — Да, — Майло слабо улыбнулся, вытирая влажные щёки; и когда он только успел разреветься? — договорились!