Шторм в Африке

Они встречались второй месяц. Встречались в прямом смысле этого слова: иногда болтали в универе, иногда виделись на нейтральной территории вроде бара или кафе, редко — и всё же! — Майло позволял альфе оставаться у него на ночь, и ночи эти были… приятными. Он, как и обещал, ходил на баскетбольные матчи и теперь вынужден был досиживать на них до конца с той лишь разницей, что в этот раз Родригес обиженно стоял в стороне, и с ним уже никто не флиртовал, вернее пытались, само собой, но все они были не капитанами команды, а на меньшее испанский денди не соглашался. Майло всегда терпел все три четверти и равнодушно следил за счётом. Честное слово, ему больше нравился баскетбол Куроко, чем баскетбол Дага Барковича, но, надо признать, играл тот неплохо. С другой стороны, у него для этого были все данные: и рост, и цепкие длинные руки, и мощное тело, так что комплиментов Майло ему не отвешивал, как это делали его предшественники, а после игры, пока он ждал, когда выйдет Даг, всё ещё мокрый от пота, с горящим, полыхающим взглядом, ему приходилось на извечный, пытливый вопрос «Ну, как тебе игра?», который, конечно же, следовало понимать так: «Ну, как тебе я?», скромно отвечать извечное: «Да нормально». Зато Даг растворялся в экстазе и не мог устоять на месте, не мог идти молча: всё время о чём-то говорил, а чаще всего мечтал вслух, потому что на последних этапах универсиады кто-нибудь из молодёжных сборных штата обязательно приходит посмотреть на новичков, и он, Даг, должен выкладываться на миллион процентов, чтобы его заметили. А это и впрямь нелегко, потому как в других командах сверкали, как самородки, вот такие же Даги Барковичи, и они тоже далеко мечтали, тоже широко смотрели на мир у их ног, тоже выкладывались на миллион процентов. Майло слушал и пожимал плечами: его спортивные гонки давно кончились, а глаз однажды приучился видеть, что это не весь остальной мир у твоей ноги, а ты под его подошвой, но говорить о таких вещах — разбивать этим кому-нибудь розовые очки — обычно недостаёт духа. Всё-таки хорошо, когда есть мечта, даже если потом в неё сядет жопой какая-нибудь гадливая сволочь. С Дагом, наверное, выйдет также: большой спорт — суровая штука, подавай надежды хоть двести раз, обязательно найдётся тот, кто подаст двести одну. Майло порой думал об этом, когда следил за восторженными глазами альфы. Сейчас тот не звезда, а комета — недолго они обычно чертят в небе свой путь, вот и Даг также: забросит спорт, отрастит пивное волосатое брюхо в лучших традициях низшего среднего класса, перестанет бриться и будет впахивать вместе с отцом на промышленность, потому что такие, как он, по профессии не работают — они идут в колледжи, чтобы пролететь кометой, которую никто не заметит, и с ошеломляющей быстротой грустно сгореть. Типичная история. Не клише, а классика. Майло качал головой: нет, его это не касается, пусть Даг хоть сдохнет в ближайшем бесперспективном будущем, ему вообще наплевать. Он недавно снова ходил в Центр, — на этот раз один, — и долго разговаривал с доктором о себе: рассказал, не утаивая, о сексуальных предпочтениях, об их с Дагом кривых, болезненных отношениях, о нелюбви к альфам и любви к свободе, о том, что метка для него — балласт. И доктор, мягко улыбнувшись, протянул ему руку помощи. Объяснил, что хирургически можно удалить метку — вырезать железу, как раковую опухоль, и стать чем-то вроде беты: без запаха, феромонов, течек, привычного либидо и возможности завести детей. Все эти пункты более чем устраивали Майло; в одно время он серьёзно сокрушался, что не мог быть асексуалом, а теперь сможет, и всю свою жизнь посветит себе, умным омегам и искусству. Доктор предложил ему всё обдумать и прежде, чем соглашаться, дать время своему альфе. И Майло дал. Самолично определил срок их отношениям ровно до выпускного. Всего-то четыре месяца. И всё-таки это куда меньше, чем вся жизнь. Знать, что у тебя есть отступной вариант, альтернатива — почти что второй шанс, если первый опрокинется тазом, было очень здорово: мир уже не казался такой беспросветной кишкой, откуда выход вёл только через задницу. Это поднимало дух. Да и ответственность перед партнёром не особо угнетала: Майло позволял себе дни полных уединений, — Даг согласился на них молча, но скрипя сердцем, — он всё также бывал в клубах, изредка флиртовал с омегами, чувствуя неясную неудовлетворённость от их ласк, ходил на собрания в Доме братства, где порой пересекался взглядом с улыбчивым, приветливым Квентином и даже махал рукой в ответ на его приветствия. Кэллам часто пропадал из универа, так что теперь они мало общались. Не считая карманного Дага под боком, Майло по-прежнему был один. Прошло несколько недель перед тем, как Даг отважился пригласить омегу к себе. В их разговорах почти не сквозили личные темы и воспоминания: один не рассказывал потому, что не хотел, второй от того, что боялся. Но Майло знал, что семья у альфы большая, многодетная, и появляться на её пороге — серьёзный шаг. Он горячо отнекивался, вырывая руку из большой, крепкой ладони: — Я не пойду, там же будут твои родители, и мне придётся с ними разговаривать. А я против — рано, чёрт побери! — Не придётся. Днём никого не бывает дома. Зато познакомишься с моим котом. — Котом? — Ага. Тень, он живёт у нас восемь лет. Полноправный член семьи, кстати. — У меня, если что, аллергия на кошек. — Тень не кошка, а кот. — Ультраполезное замечание. Очень меняет дело. — Так ты идёшь?.. Майло смотрел Дагу в глаза и млел от его гипнотического, умоляющего взгляда. Заманивать к себе котом и чёрными, бесподобными глазами — это, конечно, беспроигрышный вариант. — Ладно, я только гляну на кота и сразу домой. Даг самодовольно кивнул и отпустил наконец его руку, — он уже успел выучить, что Майло не терпел беспричинные прикосновения. Сначала шли молча, потом, чтобы банально разбавить тишину, говорил Даг: про работу на автозаправке, от которой ему смерть как хотелось держаться подальше, и про нового парня Вэла, манерного щёголя с зализанным чубом на голове, — «на самом деле ублюдок тот ещё, чем-то похож на гомика: вечно поправляет волосы и таскает с собой пилочку для ногтей». Майло тяжело вздохнул, искоса бросил на альфу пытливый взгляд: — Господи, какое твоё дело вообще. Ты что, всё ещё ненавидишь «гомиков»? Даг осторожно повёл плечами. — Не знаю. Наверное… А почему ты спросил? — Просто это смешно звучит: двадцать первый век на дворе, а гомофобы до сих пор коптят воздух, — Майло прищурился, как щурился всегда, когда о чём-то думал в преддверии минуты просветления, затем рассмеялся, — Господи Иисусе, ну и бред! Тебе не кажется, что наша истинность — это прямо карательное копьё правосудия? Ты недолюбливал педиков, я — альф, и вот мы вместе: я иду к дурному альфе домой, чтобы погладить его кота, а ты ведёшь стереотипного гея в свой а-патриархальный семейный очаг. Рехнуться можно, какой абсурд. Прямо как… шторм в Африке! Даг недоумённо тряхнул головой: — В Африке, что ли, не штормило ни разу? — Штормило, конечно. Что за вопрос. — А что тогда в этом абсурдного? — Просто для других звучит парадоксально, знаешь. — А для тебя? — Нет. — И для меня тоже. Омега пожал плечами и отвернулся. Даг чувствовал потребность сказать что-нибудь ещё, но ничего умного не нашлось, а когда, наконец, додумался, стало поздно — момент был упущен. Тем временем они пришли к двухэтажному коттеджу с потрёпанным бежевым сайдингом и широкой верандой, на которую летом Барковичи вытаскивают кресла, чтобы наслаждаться закатом. На переднем крыльце, пока альфа открывал дверь, Майло, не особо глазевший по сторонам, вдруг заметил маленькие, аккуратно поставленные к стене коньки: — Тео? — Ага, выпросил на Рождество. — В обмен на рисунки? — Ну да. Мы все получили от него по рисунку, а для тебя он даже несколько нарисовал. — Это те, которые… Даг кивнул. — Ты не выходил из дома, я подумал, это как-нибудь поднимет тебе настроение. — Я повесил их в своей мастерской. Отлично вписались в общий антураж. И в конце концов, меня ещё никто не рисовал. Передай брату привет и скажи, что я его большой поклонник. Даг засмеялся и стал вспоминать детство, а Майло его слушал и внезапно поймал себя на ошеломляющей мысли: он впервые испытал — вот прямо сейчас, в эту секунду, — необыкновенное умиротворение от их близости. Не дискомфорт, не горячее, изнуряющее желание отвязаться, не физическое вожделение, почти что голод, когда их обычно тянуло друг к другу, словно верёвкой, а неподдельное умиротворение. Будто он был на своём месте и был собой: без привычного притворства, раздражения и социальной усталости, без навязчивого вопроса: «Какого чёрта я тут потерял?», и главное — без чувства растерянности, когда не знаешь, куда себя деть. Что ж, всё выходило не так уж и плохо, и Майло вынужденно признал, что роль подстилки Дага его почти не тяготит. Может, они и вправду союзники. Может, им стоит друг другу доверять. Дома у Барковичей было по-скромному уютно. Небольшая гостиная, старая мебель, старательно укрытая самодельными подушками и умело расшитым покрывалом, клюшки, коньки и лыжи в подвале — Даг объяснил, что зимой вся семья играет в хоккей и стабильно раз в год выезжает на горнолыжную базу, — на тумбах детские подделки, на стенах — листки с рисунками, причём снизу обои пестрели всей палитрой фломастеров и дешёвых акварельных карандашей. — А это ещё что? — Андеграундное художественное оформление стен от юных братьев Барковичей: по старшинству — Дугласа, Уильяма и Теодора. Фундамент положил Дуглас, — похвастался Даг, опустившись на корточки, — его первой работе, минималистичному изображению автомобиля — символа стремительного движения вперёд, в этом году исполнилось 18 лет. Майло ухмыльнулся и присел рядом: символ стремительности — красная кривая машинка без колеса — местами истёрся и выцвел, на одной линии с ним гнездились такие же блеклые незаконченные абстракции и, самое примечательное, три человека с подписью «Мы». Под ногами, высоко задрав вибрирующий хвост, прошмыгнул кот — чёрный, как тень, пушистый, раздавшийся от человеческой любви в ширину, с янтарно-оранжевыми глазами и недоверчивым, изучающим взглядом. Одним словом, красавец. Независимый, гордый кот. Он прошёл мимо Майло, потёрся о Дага и только с пятой попытки дал чужаку коротко огладить себя. Даг поднялся, Майло встал следом. Деревянная лестница повела их на второй этаж. В комнате альфы было светло, и в нос Майло (он принял это как данность) ударил привычный, густо концентрированный запах самца. Первое, что бросалось в глаза, — незаправленная постель, которую Даг тут же кинулся приводить в порядок, оставленные книги на полу (Майло вскользь прошёлся по обложкам: Сэлинджер, Керуак, Стейнбек — «Боже праведный, и неужели он их читал?!»), плакаты с чёрными дырами и созвездиями на стенах, стикеры и списки дел над столом, уходившие к потолку — «не забудь вымыть жопу коту!!!», гирлянда над изголовьем кровати, огибавшая шкаф с наградами и медалями, и семейная фотография у двери: Даг тут только что окончил школу. Счастливый, взъерошенный от предвкушения студенческой жизни. Ещё не встретивший Майло Миллера. А через пару месяцев они встретятся, и… всё! — Слушай, давно хотел спросить, а Баркович это… — Польская фамилия. — Польская? — Ага, — кивнул Даг, перебирая книги, пока Майло, усевшись на кровать, сверлил взглядом его покатые плечи и узкую талию, — дед был поляком. — А почему тогда Дуглас? — В смысле? — Ну я имею в виду, раз вы поляки, то почему тогда имена у вас не польские? Даг повернулся, и у Майло странно защемило в груди: не от любви, конечно, просто игра света на лице и чёрных кудрявых волосах заставила его содрогнуться от внезапного эстетического ступора. Ничего так не красит человека, как отражение света в его глазах. — Папа был против. Он же американец. Простой парень из захолустного фермерства. Он и о Польше-то почти ничего не знал, а когда они с отцом поженились, сказал: «Не буду рожать детей, чтобы испортить им жизнь уродливыми польскими именами». Так появился я, потом Вэл и пять лет назад Тео. — Забавно. Даг хмыкнул. Он убрал все книги в шкаф и, окинув беглым взглядом всю комнату, остался доволен её видом. Потом спохватился: — Не хочешь чай? Вэл с утра приготовил медовый торт… — Я не очень люблю сладкое. И чай пить тоже. — Ладно. А что любишь? — А есть что предложить? Чёрные глаза лукаво блеснули. — Можем кое-что обсудить. Это как раз по твоей части. Майло недоумённо прищурился, Даг улыбнулся и пояснил: — Я тут на днях один роман прочитал… И… как-то всё закрутилось с нетипичной для них скоростью по самому странному в их жизни сценарию. Целый час они спорили, слушали и перебивали друг друга, потом смеялись, хлопая себя по бедру, подбирали ноги, усаживаясь по-турецки, бодро жестикулировали, злились и закатывали глаза, потому что точки зрения у них оказались разные, но целый час они провели вот так — вместе. И это было очень хорошее время. Даг не слишком блистал в литературе, но Майло умел быть снисходительным к подобным вещам. Он рассказывал о других книгах, об авторах, которых любил горячей, благоговейной любовью, о персонажах, которых рисовал в блокноте, потому что тоже любил. А Даг слушал, восторженно следил за Майло, ловил каждое его слово и отчаянно желал жить вместе с этими зарисовками, вместе с Квентином и неровными, быстрыми скетчами, он хотел остаться на страницах того блокнота, как осталась на обоях его красная машинка — чем он хуже неё? В конце концов Майло подорвался с кровати, схватил свой рюкзак и вытащил оттуда книгу, которую закончил читать на последней паре. Открыл первую страницу, сперва крепко задумался, потом, дико довольный собой, просиял: — Придумал здоровскую штуку! Нашёл ручку на рабочем столе, быстро, едва разборчиво начеркал на бумаге, повернулся к Дагу лицом: — Короче, это тебе. Прочитай обязательно. А мне пора. Кот был супер, и остальное — тоже. Не зря, в общем, пришёл. Даг предложил проводить, но Майло категорически возражал: только до входной двери, и обратно. Попрощались неловко, не касаясь друг друга, потому что оба смутно угадывали, что между ними сегодня произошло кое-что откровенное, намного откровеннее, чем секс, и любое прикосновение сейчас опошлит, испортит всё волшебство — а это страшный грех. Перед собой и тем, что они чувствовали. В итоге Майло ушёл один, полный противоречивых ощущений, а Даг с колотящимся сердцем вернулся в комнату и взял его книгу, бережно развернув поворот. Усмехнулся: вроде художник, а пишет как курица лапой. Оставил в эпиграфе две корявые строчки: «See you, space cowboy». Даг улыбнулся, глядя на них, затем перевернул страницу и начал читать: «В начале была ошибка…». Ну да. Может быть.