Шторм в Африке

— И как каникулы? Майло нахмурился и уныло махнул рукой. — Жестокий отстой. Лучше не спрашивай. Кэллам присвистнул, изогнув бровь: — Что, в Бирмингеме совсем скучные альфы? Вот уж не верится, там же одни негры! — Ты как всегда — абсолют в интолерантности. А тут, — Майло замялся, неловко передёргивая плечами, — что было нового? Бариста рассчитал им два кофе, пока они угрюмо смотрели на улицу. Погода за стеклом оставляла желать лучшего. Снег шёл всю неделю, с утра — такой мрак, что хоть глаз выколи. Дорогу до кампуса освещали только фонари, и, когда они вышли из кофейни, Кэллам плотно обернулся шарфом: морозы после праздников ударили страшные. — Ничего интересного, разве только волна отчислений, универсиада в самом разгаре, ну, ещё Гензель Пруст скоро замуж выходит, — ещё бы! Давно пора. У него живот, как арбуз, а лицо, как ананас. Всё-таки у беременных омег безобразно опухают носы. И лодыжки. От лодыжек там одно слово и остаётся. Ну, ты и сам это знаешь получше меня. Ректор, говорят, опять попался на взятке, старый хер. Что ещё тебе рассказать… А, точно! — Кэллам исподлобья глянул на друга и закусил губу. — Ой, слушай, это очень поганые новости. Уверен, что хочешь их знать? — Просто рассказывай. — Я тут последил, пока тебя не было, и знаешь что? За твоим альфой уцепился Квентин, тот фотограф, помнишь, из студенческого союза! Он мне ещё недавно написал в фейсбуке: предложил побыть его моделью для выпускной работы. Вот гадина богомерзкая! Бывает же! — А ты? Кэллам бросил на Майло недовольный взгляд. Будто то, что он собирался ответить, вещь такая же очевидная, как и факт, что небо синее, а Квентин — мудак. — Ну что я, по-твоему, дурак или кто? Отказался, конечно… Я мельком глянул его работы — сплошная чушь. Ни света, ни цвета, ни композиции. Безвкусица. Странно, что он мнит себя фотографом, когда на деле так — с мизинчик. Майло усмехнулся и украдкой посмотрел на часы. Они опять опаздывали на факультативные занятия: зимой, особенно в сессию, Кэлламу неизменно хотелось горячего кофе, а Майло — курить. Две эти вещи отлично сочетаются между собой, но иногда отнимают времени больше, чем хотелось бы, поэтому обряд утренней сигареты затягивался, пока другую руку грел пластиковый стакан. Майло достал зажигалку. — Вот как, значит. — Да. И вообще, что за дрянь происходит между тобой и Дагом? Как вышло, что у тебя его метка, а вы даже не общаетесь? И он тоже ведёт себя как болван: клеится к Родригесу, — Родригес, конечно, красавчик, но, чёрт возьми, он же совсем не бреет усы, а мы, между прочим, в 21 веке живём, Господи! — Кэллам трагично покачал головой. — Ладно, я думаю, Даг это всё устроил тебе на зло. Но ты же знаешь альф, Майло! Они даже с меткой остаются кобелями. Приглядел бы ты за ним, что ли. — Ага, как за псом, вот прямо сейчас потяну за поводок, — Майло помолчал, задумавшись. Сигарета под тоскливые завывания ветра тлела со скоростью света, и он чуть не обжёг пальцы, пока с видом потерянного человека вбивал носком ботинка глубокий след на снегу. — Как тебе объяснить? Метка — ещё не залог здоровых отношений. Это только испорченная жизнь и один вшивый альфа, от которого пахнет бедностью, тупостью и большой сворой Барковичей. Кэллам засмеялся: — Ты такой фаталист. — Фаталист? — Ну да! «Испорченная жизнь», «вшивый альфа», «свора Барковичей»… Ты ещё ни с кем из них официально не породнился, а уже сопли на кулак наматываешь! — Ты ужасный друг. — Но я говорю правду! Смотри сам. Во-первых, нищета действительно передаётся по наследству, но у Дага есть все шансы после универа играть за какой-нибудь клуб. Спортсмены сейчас такие деньги загребают, папочки мои, спрашивается, за что? — Кэллам развёл руками. — Тем не менее это факт. Во-вторых, тупой альфа в сто раз лучше умного: им хотя бы можно помыкать. И, в-третьих, какая тебе разница, что у него за семья? Я думаю, тебя-то с твоей паранормальной роднёй никаким Барковичам не переплюнуть, — на затянувшееся молчание друга Кэллам торжествующе улыбнулся. — Вот-вот, даже сказать нечего, правда? И последнее: впервые в жизни я тебя не уговариваю пойти на вечеринку, потому что её устраивает этот, но если всё-таки случится чудо и ты захочешь подвалить, то я буду ждать. Майло снова ничего не ответил. О вечеринке он беспокоился в последнюю очередь. Всякие смрадные, дурно пахнущие мысли крутились в голове. Он думал о том, что его не было в городе всего десять дней, а за это время Квентин успел развернуть целую компанию против целомудрия его наречённого альфы. Нет, серьёзно, если Даг поведётся на этот дешёвый трюк — пойдёт на праздник, надерётся там, как сволочь, и трахнет Квентина, — это будет катастрофа. Он выставит Майло посмешищем на весь факультет! Ему в спину всё-таки будут тыкать кривыми пальцами и осуждающе глумиться вслед. Даже представить страшно. От его репутации и мокрого пятна не останется: языки без костей везде подотрут за ним грязь, чтобы потом обсуждать его и смеяться над ним. Смеяться над ним!.. Над идиотской меткой, которую Майло всё ещё заклеивал пластырем, над его незавидным положением однажды отдавшегося по собственному желанию омеги и ставшего в один ряд вместе со всеми, кто это делал регулярно. Только вот у них не было метки, и они никогда не строили из себя неприступную крепость, не гордились своей независимостью и самобытностью, не кичились тем, что презирали наглых альф, не доставшись никому из них, не жили по своим законам, в другом измерении, где не было никакой нужды выходить замуж, превращаться в инкубатор и до конца дней своих обслуживать всю семью. Ладно, вроде бы, рассуждал Майло, он пережил вполне достаточно, чтобы спокойно дожить до выпуска: физическое насилие — полное обесценивание его как личности, три года издевательств за плечами — самый настоящий буллинг, маскирующий домогательства иного, сексуального характера, в конце концов, эта проклятая метка — конец фундаменту его будущей жизни, и, как последняя точка кипения, как пшик из перцового баллончика на мирной демонстрации в глаза, Квентин и Даг. Вместе. Господи, хорошо ещё, что у Майло хватило ума не рассказывать Квентину о своих чувствах! Один апокалипсис за другим. Будучи сторонником теории множественных реальностей, Майло верил, что в других Вселенных у его двойников всё шло как по маслу, но как пессимист считал, что в этой для него всё накрывалось пиздой. Он был из ряда тех психологически тонких типов людей, которые все силы бросали на возведение крепких, им казалось, стен репутации — стен собственного лица, не безупречного, не красивого, но самобытного — такого лица, которого не было ни у кого вокруг, которым восхищались, к нему тянулись, и оно было загадочно. И это его отличало. Невозможно не гордиться созданным с таким трудом образом, даже если ты порой ненавидишь себя. Любая фраза, контуром обозначенные стратегии из всех альтернативных вариантов, — Майло всегда старался всё тщательно обдумывать и неизменно выбирал не падать в грязь лицом. Стал ли он заложником собственного образа или был им на самом деле? Сложно сказать. Но если его уничтожат — это, наверное, будет концом. С другой стороны, разве не он сам развязал Дагу руки той сделкой? Прямым текстом сказал: найди себе кого-нибудь. И Даг нашёл. И флиртовал с каким-то Родригесом в довесок. Их, наверное, и так уже обсуждают; а вот сейчас он войдёт в кабинет впервые после каникул, и все взгляды прилипнут к нему, как мерзкие мушиные лапки к сладкому. Ну и что? И ничего. «Я не буду об этом думать. Пусть они идут нахуй». Так что в аудиторию он впорхнул, возобладав над собой, с таким каменным лицом, что никто бы не упрекнул его в сентиментальности или трусости, потому что было бы величайшей глупостью, рассуждал он, позволить кому-то смутить себя. Майло перестал предаваться реквиему по себе и застыдился своих мыслей. Может быть, он, как и Квентин, отчасти подделка, фальшивка, начиная с бритой головы и заканчивая альфоненавистничеством, может быть, он дурак и ничтожество, но как же хорошо быть собой — подделкой, фальшивкой, дураком и ничтожеством. Как хорошо, как замечательно знать, что ты сам по себе и никому не под силу завязать петлю у тебя на шее, кроме твоих рук. Пускай Даг опозорит его, пускай расскажет всему миру его секреты, ради Бога, Майло будет стоять в углу и ни разу не взглянет на тех, кто захочет над ним посмеяться. Пускай они насмехаются над ним, он даже не обернётся на смех, ни одним жестом не выдаст себя. Самообладание редко изменяло ему, и в этом было его преимущество. *** Соль была в том, что Даг ни за что бы в жизни не переспал с Квентином. Ну, конечно, он считал своим моральным долгом присутствовать на вечеринке не только в ущерб Майло, но и самому себе — вообще-то за последние две недели универсиады он выдохся быстрее открытого пива, — но вроде как капитан спортивной команды должен был представлять её во всех социальных мероприятиях, будь они прокляты, особенно те, которые беспрестанно назначали в Доме братства, и он будь проклят заодно, но такова судьба, и частные вечеринки — не исключение. После тренировки он проспал до десяти вечера, а к полуночи явился к дверям квентинового коттеджа: довольно милые двери из красного дерева и очень изящный колокольчик вместо звонка показались Дагу не менее гадкими, чем их обладатель. Последний, кстати, не заставил себя ждать: встретил гостя сахарной улыбкой и зачем-то положил руку ему на грудь. У Дага от этого прикосновения волосы на голове зашевелились, как у трипофоба при виде коробочки лотоса. Потом Квентин недвусмысленно пригласил выпить в подвальной комнате. Там плазма на всю стену и лежак на весь пол. «Она всегда свободна, я закрываю её на ключ», — а у самого глаза сияют, как два палящих солнца. Змеиные глаза. Даг вежливо, сколько ему доставало терпения, откинул чужую ладонь, — такую же холодную и влажную, как чешую, — и натянуто улыбнулся в ответ: «Я сегодня не пью». Понятно, для чего его пригласили. Но Квентина он терпеть не мог: тот, во-первых, всё ещё оставался его соперником, а во-вторых, был в силах порушить и превратить в пепелище всё после себя — сначала обольстил доверчивого Майло с его вечной манией к упоительным иллюзиям, а теперь собирался обольстить и Дага. И этим рассорить их окончательно! Но в отличие от первого, второй был прекрасно наслышан о Квентине, в частности, из уст капитанов других команд, не побрезговавших местом общего пользования — то есть самим Квентином: от него до того мерзко пахло постоянными случками, что Даг только удивлялся, как, бля, остальным не отвратительно трахать его и одновременно чувствовать феромоны десятков других альф. Раньше он особо не принюхивался, но с недавних пор Квентин часто крутился рядом, и Даг кое-как сдерживался, чтобы не зажать двумя пальцами нос. Ронни, которому он высказал своё недовольство, только пожал плечами и просил товарища не зажираться: популярный омега обхаживает его в открытую, а насчёт запаха… «да ничем таким от него не пахнет, не придумывай». И никто больше, видимо, обонятельно не ощущал разницу между популярным омегой и блядью. А Даг ощущал и очень хотел рассказать Майло об этом. Развенчать кумира в его глазах — вот с чего нужно было начать. На выходных Даг много думал о Майло. Расстояние между ними ощущалось физически. Вот уже месяц они упорно игнорировали друг друга: ни одной, пусть даже самой заносчивой фразы — а в таком случае даже пренебрежительная усмешка могла стать для Дага панацеей! — ни единой случайной встречи, когда они могли бы остаться вдвоем, о Боги, им даже каким-то чудом удавалось избегать зрительного контакта. Хотя украдкой, почти всегда незаметно для других, Даг смотрел на Майло и оценивал: правильно ли он рассчитал тогда свои шансы? Он ставил, что и месяца не пройдёт, как Майло не прибежит — уж он-то не из тех людей, чтобы бегать, — но хотя бы придёт к Дагу. Своим предложением альфа взял ва-банк и в последние дни начинал сомневаться, что поступил разумно. Потому что всегда есть альтернатива, и недавно Даг её нашёл. Ему неожиданно ударило в голову, что омеги по своей природе не рождаются гомосексуальными. Есть такая штука — перенаселение планеты, ей кто-то объяснял явление гомосексуальности среди видов. Но у людей всё просто: существуют стерильные беты, которые по своей конституции не могут иметь детей, и мужеложцы-альфы, вне сил которых оплодотворять нефертильного партнёра. К тому же омег слишком мало, и их функции настолько значимы в произведении потомства, что они в праве позволить себе только бисексуальность. Иначе чем ещё объяснить периоды течек, которые даже Майло проводил в компании альф? Даг тут же споткнулся о неприятные мысли, тряхнул головой и не замедлил ревностно поправить себя — альфы. В компании одного альфы — его. До других ему дела не было. Суть в том, что Майло просто не любил «сильный пол». Будь Даг умным омегой, он бы тоже не любил: вечно озабоченных, легкомысленных и неразборчиво-всеядных — для альф от толстых бет и уродливо-костлявых омег ровно такое же расстояние, как до красавчиков с глянца: расстояние протянутой к члену правой руки. Это, наверное, даже звучит жалко. Но зато теперь Дагу и на первых, и вторых, и третьих было плевать: он грезил мыслями о Майло и предпочитал тратить умственные измышления с пользой, а именно разрабатывал план, как вытеснить из его сердца случайно запавший туда образ подлой стервы и внедрить свой, счастливо заключив, что Майло, следуя простой биологической логике, бисексуален и теоретически способен чувствовать к альфам, — Даг снова одёрнул себя, — к альфе нечто большее, чем ненависть и презрение. Во-первых, Даг совсем отказался от случайных связей — не слишком большая потеря в сложившейся ситуации. Мастурбация удовлетворяла его потребности не хуже праздных омег. Во-вторых, он как-то увидел Майло на матче и из кожи вон лез, чтобы выгодно показать себя. Он, наверное, никогда так красиво не играл. Только потом допёр, что тот и до конца первого тайма не досидел. В-третьих, самый главный тезис своего плана Даг усмотрел в следующем: он постепенно, желательно косвенно, будет воздействовать на Майло и его нелепые иллюзии. Даг хорошо понимал такой тип людей: не зная человека лично, они какие угодно настроят замки вокруг него, романтизируют образ до совершенства и влюбляются в свой идеал. А то, что между ним и его прототипом сплошная тернистая дорога из грязи и дерьма, их, конечно, не волновало. На вечеринках Даг взял за правило много не пить. В последний раз, когда он страшно напился, его алкогольная кома вкупе с ревностью выдали плачевный результат. Поэтому предложение Квентина он отклонил со всей искренностью и скрытой апатией, через силу поздравил именинника и обещал присоединиться к нему позже. — Я осмотрюсь, хочу прогуляться, развеяться после тренировки. — Тогда я составлю тебе компанию, — кивнул Квентин. Не вопрос, а приказ. Что за гадство! — Я хотел бы побыть один. — Странный ты, на тусовки приходят, чтобы веселиться, а не гулять в одиночестве. — А мне и без компании весело. Квентин взъелся. — Ну и сидел бы дома, раз так. От внезапной грубости Даг растерялся, удивлённо вскинул бровями: — Мне лучше уйти? — Нет-нет, конечно нет, — Квентин, запустив руку в волосы, тяжело вздохнул и закрыл глаза: — ляпнул какую-то дрянь, извини. Будь здесь как дома. И если захочешь выбраться из своего затворничества, милости прошу в гостиную: у нас там твистер, бирпонг и отличная музыка. — Попса? — Ну разумеется. Даг усмехнулся. Нет, он точно пас. Квентин отсалютовал ему, примирительно улыбнулся и вернулся к друзьям. Только сейчас, проводив радушного хозяина взглядом, альфа заметил, как тот был одет: обтягивающие чёрные джинсы с разрезами на коленях, серая футболка оверсайз, яркие носки. Он так всегда выряжался, или это единоразовая косплей-акция? Замечательно, не хватает кольца в ноздре и волосы сбрить к чёртовой матери. Еблан. Даг с неохотой вошёл внутрь. В носу ожидаемо засвербело от запахов безнадёжного флирта, потных, предвкушающих тел и пластиковых стаканчиков с пойлом. Дэннис, капитан команды по лакроссу, приветливо помахал ему и позвал присоединиться к игре в пинг-понг, но Даг вежливо отказался и скрылся на кухне. Лучше бы он и правда остался дома. Трезвым здесь делать нечего. На нечаянную встречу с Майло, — до какого-то момента Даг уповал найти его тут, — сегодня он мог не рассчитывать: его омегу воротит от шумных сборищ. Он скорее предпочтёт провести время в мастерской, нежели в пьяной компании. Что ж, его правда. Тем лучше: значит, Майло не так уж сильно влюблён в Квентина, чтобы жертвовать своими принципами. На кухне полукругом стояли несколько омег и обсуждали вопросы острой политической важности. Заметив Дага, они обернулись, синхронно хихикнули и умолкли, а один, самый наглый и бесцеремонный, сжирая альфу любопытно-оценивающим взглядом, громко обратился к нему: — А это правда, Дуглас, что ты ради Квентина отказался от своей пары? В зрачках Дага отразились, как в зеркале, их самодовольные одинаковые ухмылки. Он уже видел их раньше: они не пропускали ни единого спортивного матча и активно жестикулировали альфам с трибун. Яростные болельщики. Сперва кричали спортсменам с площадки, потом кричали под ними в постели. Даг обворожительно улыбнулся, посмотрел на них сверху вниз с высоты своего роста и деланно-галантным, низким голосом возразил: — Нет, лапочки-ласточки, нисколько не правда. — Как удобно! Тогда, может, откажешься ради меня? Всего на один вечер, — парировал оппонент, медленно покачивая бёдрами. У всех хищных омег один и тот же взгляд — звериный. Блестящие, дерзкие глаза. В этой прелюдии, больше похожей на охоту, такие омеги только прикидываются добычей. Раньше Дагу это нравилось, но теперь он предпочитал осмысленную глубину серых глаз. Нарочитую вежливость в его тоне как водой смыло. — Ну льсти себе, крысёныш, ты не настолько хорош. Подружки застыли в изумлении, словно не очень удачные каменные изваяния, и, пока шёпотом кто-то из них подытожил: «Вот урод», Даг, схватив сендвич из огромной тарелки, пытливо уставился на омегу. Тот, надо воздать ему должное, растерялся всего на мгновенье, затем взял себя в руки и манерно фыркнул в ответ: — А твой костлявый скинхед, значит, достаточно хорош? — Лучше всех. Вашей вшивой шайки уж точно. Альфе доставлял неясное удовольствие этот бессмысленный диалог. Всегда очень приятно, хотя и совестно временами, выместить своё пакостное настроение на других. А эта крыса так и просилась на любезности — своим поганым оскалом, невозмутимой эгоцентричностью и непоколебимой верой, что все вокруг ограничены, тогда как он, единственное светило вселенной, видит и знает всё. — Тупой и ещё раз тупой альфа, у тебя куриное дерьмо вместо мозгов. Даг и не мыслил отвечать. Он неспешно уничтожил сендвич, облизал кончики пальцев, с наслаждением прикрывая глаза, подумал о том, что между самой дрянной попсовой музыкой и этим визгливым голосом стопудово выбрал бы попсу, и, стократно извинившись перед своим белым богом родом из гетто, — единственным белым среди всех чёрных, — стал насилу прислушиваться к неясным воплям дрянного, взращённого на автотюне солиста: он пел что-то неясное про любовь, пенис и чьих-то детей. Как такое вообще можно слушать? Даг открыл глаза и перевёл взгляд на роптавших омег. Тот же вопрос. — И что? — нетерпеливо вмешался один из них. Его волосы болотного цвета спадали каскадом в пластиковый стакан в руках. — Ты собираешься извиняться? — Перед кем? — Перед нами! — Что перед вами? — Извиняться! — А вы? — Что? — Собираетесь извиняться? — Перед кем? — Перед нами. — Пошёл ты, баклан! Даг рассмеялся. — Да ладно, не злись. Злоба не идёт к неказистому лицу. Он не слышал, что ему крикнули вслед, но догадывался, что болельщиков у его команды сегодня поубавилось. От их дерзкого лидера Даг учуял запах спермы, резины и дешёвого ароматизатора: классический неудобный перепихон в салоне старой машины минут за двадцать до начала вечеринки. Легче лёгкого. От болотного несло блевотиной, он и выглядел также; от остальных — феромонами и уверенностью: как выгодно, думал каждый из них, выделяется он на фоне своих блеклых товарищей. Занятно. Даг думал об этом по пути в ванную. Он долго умывался холодной водой и ещё дольше всматривался в своё отражение. Красные круги под глазами, уставший, тусклый взгляд, трёхдневная щетина. Лицо — бледное, недовольное, почти сердитое, челюсти сурово сжаты так, что желваки заходили под кожей, острые линии скул. Ничего красивого. Кто-то из бывших говорил Дагу, что у него волевой подбородок, а ещё какая-то животная, первобытная привлекательность и мужественность во внешности, во всей его статной фигуре и чёрных глазах. Ему часто твердили, что ни у кого не было таких же удивительных глаз. Даг только пожимал плечами: он мало в этом понимал. Он редко всматривался в лица, достаточно было уловить их общие черты: красивый человек — хорошо, некрасивый — досадно. А вот Майло мыслил иначе: красота для него была всем. Интересно, что Майло думал о нём, о Даге? «После всего, что было, — качал головой альфа, — я сомневаюсь, что он вообще обо мне думает. Хорошо, если не проклинает». Так странно, у них такие натянутые отношения, но формально они всё ещё остаются парой. Метка, как клятва, которую они дали перед Богом, когда были первыми людьми, связывала их. Иногда, если Даг отчаивался и утопал в сомнениях, она помогала ему вспомнить, что есть ментальный путь от его сознания к сознанию Майло, они подчинены одной воле, они могут чувствовать друг друга. Как глупо это отрицать! В дверь порывисто постучали, и Дагу пришлось вынырнуть из укрытия. Обременительный моральный долг капитана неукоснительно звал его в гостиную. Ладно, сейчас он ради приличия посидит тут с полчасика, потом наврёт, что устал, вырвется на воздух и незаметно слиняет отсюда. А дома выспится до полудня, как слон, встанет с бодрой головой на твёрдую ногу, не вонючий, не заблёванный, не заставивший папу от волнения просыпаться каждые сорок минут ночью. Даг ещё никогда так не радовался, что не пил. Он даже повеселел и улыбнулся. Достал из кармана мятные конфеты, раскрыл одну, небрежно закинул в рот и уже почти двинулся навстречу твистеру, Квентину и попсе — всему тому, с чем предпочитал никогда не иметь дело, как вдруг телефон завибрировал. Кто-то позвонил с незнакомого номера. — О чём ты только что думал? У тебя было такое счастливое лицо. От невнятного голоса, который альфа с секундной остановкой сердца сразу же распознал, закружилась голова: мир будто наизнанку вывернулся. Даг так и замер двухметровой горбатой глыбой в низких дверях гостиной. — Что-нибудь ответишь или будешь стоять как истукан? Голос существовал не просто в трубке, а где-то поблизости, эхом отдавался среди несмолкаемого гогота, криков и творческих выкидышей под видом массовой поп-музыки. Альфа огляделся, но голос замолк. Потом Дага осенило: он втянул воздух полной грудью, вычленил из композиции запахов одиноко стоявший на обочине клён и просиял от неожиданной радости — Майло был здесь! Он недоверчиво, почти обиженно взирал на Дага из других дверей, такой же уставший, бледный и недовольный, в бежевой не по размеру просторной толстовке и клетчатых чёрных пижамных штанах, словно он только что выскользнул из кровати. Даг пробирался к нему сквозь толпу и даже не слышал, как с разных сторон его звали знакомые. Никчёмный твистер, как и слащавый Квентин, как и кучка тошнотных омег, слава Богу, остались позади. — Ты как… тут? — Да вот, — Даг приметил у Майло слабый румянец на щеках, — решил из дома выбраться. А ты? Ещё ничего не пил, что ли? — Вообще не пил, — горячо подтвердил Даг, — я и не собирался. — На тебя не похоже. — Как будто ты много обо мне знаешь. Майло коротко посмеялся, добродушно посмотрел на альфу из-под опущенных русых ресниц и так, как никогда прежде в жизни, самым интимным шёпотом, ласково обратился к нему: — Хочешь отсюда уйти? У Дага колотилось сердце. Он не сразу угадал причину такой перемены: от Майло несло вином, холодом улицы и нежностью. Нежностью! Самой настоящей. И она родилась для него, для Дага! Будь у него время подумать, он бы сразу всё понял, но времени не было. Даг стоял в замешательстве и не мог оторвать восхищённого, боготворящего взгляда от лица напротив. Ни сумасбродное общество поблизости, ни удивлённые взоры, которые альфа неосознанно отражал, как короткие атаки, от Майло широкой спиной, не смущали его. — Ты предлагаешь сбежать с тобой? — Ну да. Если умеешь водить, попросим тачку у Кэла, если нет — возьмем такси. А если хочешь, просто пойдём пешком. Мой дом в трёх кварталах отсюда, не очень далеко, — пока Даг изумлённо молчал, Майло вздохнул, взял его за руку, отвёл в прихожую, где никого не было, и ровным, спокойным тоном продолжал: — я просто пьян. Хотел убедиться, что ты сволочь последняя, развлекаешься вовсю с Квентином, портишь всё опять, как ты всегда это делаешь, но вот мы стоим, я пьяный и ты — трезвый, и мне даже не по себе, что я так злился бешено, а оказалось — зря. Даже обидно немного, что я на твой счёт ошибался. Обидно не за тебя, а за себя: я, получается, упустил возможность побыть в очередной раз жертвой. А я это обожаю — быть жертвой. Всегда мне это нравилось. Ужасная, уродливая черта, знаю, но мне за неё не стыдно. И ещё не стыдно, что я тут. Я сначала долго ломался, приехать или нет, страдал невыносимо, потому что боялся упасть в чьих-нибудь глазах, а потом наварил глинтвейна, — бесподобный глинтвейн, к слову, вышел, — выпил, мне стало хорошо, и я, наконец, поумнел: ну, упаду я в чьих-нибудь глазах, да и плевать, хоть бы это глаза самого Лондона или Уальда были, а тут, сам видишь, ни одного Лондона или Уальда, так какого чёрта, спрашивается, я об этом вообще думаю? И приехал. И предлагаю тебе сбежать! Даг задыхался от восторга. Неземное счастье обуяло его. Он забыл про сделку, метку и свои долгосрочные планы. Перед ним стоял его Бог и тонул в безразмерной толстовке. По мере того, как он говорил, румянец на его щеках горел ярче, и вот он уже — два алых пятна на белом лице, вот он робко коснулся острых ушей, лёг застенчивой краской на шею, контрастно выделяющейся на фоне бежевой ткани. — Так ты, значит, злился? — Очень. Я думал, ты поведёшься на Квентина. Но от тебя им даже не пахнет, и все мои теории разбились, блин, в пух и прах. А я такого успел напридумывать, ты бы знал! Даг не мог скрыть тупой, счастливой улыбки. Майло действительно был пьян: он много говорил и говорил искренне. Не уворачивался, не кидался ядовитыми замечаниями, не кремировал высокомерным взглядом. Он был так прост и в то же время неимоверно притягателен в своей загадочности: его манера говорить, прятать глаза и нервно перебирать пальцами стала большим откровением для него самого и для Дага. — Так расскажи. — Что рассказать? — переспросил Майло. — Что ты себе напридумывал. Даг схватил с вешалки свою куртку, два раза обернул на шее связанный папой тёплый шарф и выжидающе уставился на омегу. Тот кивнул в ответ, наскоро натянул пуховик, обулся, выскочил на улицу, широко улыбаясь: — Боже мой, так хорошо! Прямо сейчас умереть готов, как мне хорошо! — потом, не стесняясь, посмотрел на альфу долго и мягко, пожал плечами, — я завтра об этом пожалею, но это будет завтра, так что плевать. Даг, оживлённый чужим возбуждением, едва поспевал за Майло и по дороге слушал его бойкие рассказы про всё, что случилось недавно: про Бирмингем, Квентина, книгу, которую он сегодня закончил читать, про красивую живопись и великолепные сады Моне, про глинтвейн, графику, дизайн, про Мартина Идена, Сэлинджера и пресыщение жизнью, про красоту, любовь и талант, Майло говорил всё, о чём думал, чем восхищался и жил. Оказывается, он мечтал о стажировке в академии искусств, хотел преподавать основы рисунка и живописи, подумывал уехать из города в следующем году, оборвать контакты со всеми, кроме семьи, и начать другую жизнь, где он не станет водить вынужденных знакомств с тупыми людьми, жить в одиночестве и рисовать всякую чушь. Ночные улицы оживали у Дага на глазах, потому что по ним, бодрый и разгорячённый, шагал Майло и в каждом слове, в каждом бессознательном жесте светился неукротимой энергией и освещал собой темноту. Он рассказывал о своих планах, когда внезапно остановился, умолк и, обернувшись, удостоил молчаливого собеседника внимательного, серьёзного взгляда. Ночь выдалась снежная. Они утопали в серебряных хлопьях и смотрели друг на друга сквозь пелену плотного снегопада. Шли минуты, а они молчали, потом Майло резко рванулся с места и, вцепившись покрасневшими пальцами в воротник даговой куртки, потянул его к себе, что-то неразборчиво быстро прошептал, опалив альфу горячим, пьяным дыханием, и прижался к нему губами, отчаянно целовал его, пока ледяные ладони хватались за жаркую шею, пока тело по инерции льнуло к широкой груди. Даг обнимал его несмело, как партнёра по школьному танцу, но на поцелуй отвечал с пылом, с таким вожделением и страстью, что у Майло не осталось сомнений: вот он, Даг, принадлежит ему, как любая вещь, которой он в праве распоряжаться, брось его под ноги и растопчи — не шелохнётся, уничтожь — даже не вздрогнет, скажи — и умрёт за тебя. Майло его ненавидел и презирал, а теперь целовал и чувствовал, как ему хорошо, как замечательно в этих робких объятиях. Завтра он точно пожалеет об этом, но завтра будет потом, а сейчас — это сейчас.