Шторм в Африке

В один прекрасный день универсиада для Дага закончилась: они проиграли в полуфинале заносчивым гадам из Окленда. И это всего-то за шаг до конца. Подумать только! Дагу такое и в страшном сне присниться не могло. Тем не менее он стоял на паркете, криво улыбаясь, и жал окрылённым соперникам руку. Растерянно озирался по сторонам, сверлил взглядом электронное табло с красными цифрами «89:82». Вытер мокрое, горящее лицо футболкой: «Ладно, вдохни и выдохни, и только не расплачься, как сволочь, пожалуйста». Пот градом бежал с лица, в ушах всё ещё звенел финальный свисток. Команда — вдребезги. У многих здесь, как и у Дага, только что разбились мечты: по крайней мере, ещё час назад у них были уверенность и стремления, а теперь только поощрительная речь тренера и скорбное, кислое «игра вышла сложной, но вы молодцы». Типичный комплимент для неудачников. Даг злился и предпочёл бы, чтобы их не кормили с ложки этими дерьмовыми подбадриваниями, чтобы с трибун не кричали, что они лучше всех, хотя только что триумфально обосрались — ну не двуличие ли? — и чтобы на него не смотрели с жалостью и тревогой, хлопая по плечу: «не переживай, вы хорошо играли, ты был на высоте»; чтобы папа дома не хватался за платок, а Вэл не стоял в ступоре, подозрительно щурясь — «да ладно, как ты мог продуть, ты же только играть и умеешь!», и чтобы Майло дал ему, Дагу, крепкую затрещину за то, что он сейчас облажался и не знает, что делать дальше. К нему подходили знакомые, и лужа утешений растекалась, как моча, под подошвами. Их слова Даг пропускал мимо ушей, зато внимательно следил за глазами — они единственные говорили ему правду. Одни смотрели с жалостью, другие — с ехидством, потому что знали: Даг всё проебал. Альфа ухмыльнулся: во взглядах, брошенных на него украдкой, он впервые сегодня заметил торжество над его поражением, словно они с начала времён жадно ждали этого дня, — дня, когда Дага Барковича можно будет назвать неудачником, болваном и банкротом, потому что все четыре года он вкладывался в свою спортивную карьеру и сегодня триумфально вогнал её в гроб. Давняя зависть озарилась пламенем бесконечного восторга и злорадства, и он, Даг, полыхал в этом пламени, чужие глаза отовсюду сжирали его, и только одни, серые, пристально следили за ним и безмятежно светились теплом. У Дага даже кольнуло в сердце: ему захотелось, чтобы мир на секунду исчез и остались в нём только они с Майло. Он бы подошёл к нему, взял за руку, прижался бы к ней, как к спасительному маяку, щекой. Сухими, покусанными губами целовал бы его ладонь, устало прикрыв глаза, а Майло в ответ притянул бы его к себе, ласково перебирая чёрные взмокшие волосы, шептал бы в висок: «Не переживай, всё пройдёт». Но предаваться реквиему по себе, своим мечтам и стремлениям Даг не хотел, чтобы окончательно не размякнуть. Он прямо смотрел перед собой. Не отводил взгляда, встречаясь лицом к лицу с ехидными соперниками, которые старались унизить его высокомерной улыбкой, не вытирал украдкой слёзы, невесть откуда взявшиеся в уголках глаз, не матерился, как Ронни, не кидал форму на полу в раздевалке, закрывая лицо руками: «Господи, блядь, ну и дерьмо». Даг концентрировался на отстранённых вещах. Из раздевалки он вышел последним, когда зал уже опустел. Долго сидел на скамейке с зажатой футболкой в руках, думал о чём-то далеком, бессознательно бродил глазами по знакомым стенам, вентиляции и шкафчикам. Он столько раз здесь был! Всегда вдохновлённый и предвкушающий, потому что баскетбол — вся его жизнь. Всё начиналось на детской площадке, когда ему было шесть лет, потом отец привёл его в секцию, и все школьные годы, пока он потел на тренировках, Даг мечтал об одном: пробиться однажды в большой спорт, чтобы с экранов, больших и маленьких, все могли видеть историю его жизни, чтобы в его лице, твёрдых, профессиональных руках и подписанной его фамилией форме каждый мог угадать, кто он такой. Странно, как быстро всё кончилось. Даг тяжело вздохнул, усмехнулся самому себе. Ну ничего, после университета отец устроит его на завод, и всё будет нормально. Как у обычных, заурядных людей. Дверь заскрипела, на скамейку рядом опустился Майло. Даг предупредительно покачал головой: — Не надо ничего говорить. — А я и не собирался. — Я думал, ты уже ушёл. — Размечтался. Ты обещал проводить меня домой. Даг прикрыл глаза, звенящие лампы над ним врезались в апатичную тишину его сердца — так грохотало сперва, а сейчас… — Не знаю. Мне теперь… ничего не хочется. Нелепое ощущение. Я как будто, — Даг замялся, — что-то упустил, но в целом, освободился: сложное и одновременно приятное чувство. — Освободился от чего? — От ответственности, страха и ожиданий — собственных и чужих тоже. Раньше постоянно думал: если меня не возьмут и всё кончится, что тогда? Ну, теперь я знаю — на самом деле ничего страшного не случилось. Обычный день. Только немного грустный. Да, грустно вышло, — Даг улыбнулся, — а тебе как игра? — Да нормально. Я не слишком понимаю в баскетболе, но по-моему, ты был удивительно хорош. Кроме шуток, даже я это заметил. — Но я всё равно проиграл. Твой альфа неудачник. — Мой альфа… звучит смешно, — Майло оценивающе посмотрел на Дага и усмехнулся, — поедем ко мне? Он не ждал ответа, потому что заранее его знал. То, что двигало им, управляло его телом в тот момент, когда он встал и навис над альфой, положив свою руку ему на плечо, шло откуда-то из глубин — настолько инстинктивный порыв, что он даже не анализировал, а поддался наитию. Сел Дагу на колени, обхватил ладонями его лицо, заправляя влажные пряди за уши. Даг отчаянно поддался вперёд, прижимаясь к нему грудью, и Майло простонал ему в губы: — Я однажды фантазировал, как ты трахаешь меня на трибуне… Альфа хрипло засмеялся. — И как оно? — Оч-чень хорошо. Я отсосал тебе, и это транслировали по экрану. — Кто бы догадался, что ты такой испорченный. Даг перехватил руки Майло, завёл их себе за спину. Не спеша прошёлся пальцами по крепким ляжкам, поддел футболку, потянув её вверх. Животом чувствовал пульсирующий член омеги и плавился от приятной, непостижимой мысли: Майло его хотел. Хотел сейчас, нетерпеливо ёрзая задом на его бёдрах, хотел когда-то, когда Дага не было рядом, думал о нём, возбуждался, трогал себя. Омегу не смущало его поражение, и он сам перестал смущаться: какая теперь разница? С Майло Даг чувствовал себя камнем, мастерски высеченным до мельчайших деталей, отшлифованным до предела — истинность в их поцелуях вдохнула в него жизнь. На кончиках сплетённых языков — утро, свобода, рассвет и скорее убеждённость, чем предчувствие, в мысли, что темнота, наконец, расступилась, и отныне всё будет хорошо. Майло растекался, ускользал от себя самого, отрекался от своих слов, собирая губами капли пота на его висках. Когда он поднялся с трибуны после финального свистка и увидел бледное лицо Дага, что-то сорвалось под рёбрами, — точно не сердце, потому что он бы тогда заплакал, а ему хотелось одного: перестрелять всех резиновыми пулями, харкнуть хихикающим омегам в рожу, сломать колени альфам, шепчущимся за спиной. Чего он только не услышал, когда пробирался сквозь толпу, а потом замер под внезапным, растерянным взглядом Дага. Конечно, никакой трагедии в этом не было — подумаешь, проиграл!.. Господи, у этих спортсменов всё время глаза на мокром месте, но Майло помнил и видел, как много Даг потерял. Видел в его оторопелом лице, нервных руках, в упрямо сжатой челюсти, в последнем усилии, которое он сделал, чтобы держаться. Никакой трагедии, просто большая неудача для маленького человека. — Наверное, прозвучит неуместно, — Майло прикусил губу, отвёл глаза в сторону, — но мне хотелось защитить тебя и чтобы они провалились в ад, а мы остались вдвоём. Даг улыбнулся. — Мы и так вдвоём. Можем делать всё, что захочешь. Майло не стал говорить о своих желаниях — они очевидно читались в торопливости его тела, когда он скидывал шмотки на пол, когда снова опустился на альфу, насаживаясь на твёрдый, горячий член. Даг целовал его, следил за ним, не смыкая век, тянулся к широко открытым губам и ловил каждый стон, пересчитывая родинки на покрасневших щеках. Майло чувствовал себя хорошо и в то же время неловко: «Ты так на меня смотришь!». Он раньше не замечал этого взгляда, а теперь горел в нём, влажный и податливый, вцепившись пальцами в чёрные пряди. — О чёрт!.. Щёки полыхнули огнём, Майло коротко вскрикнул и обмяк, обессиленный, в руках альфы. Прижался лбом к острым ключицам, шумно задышал Дагу в плечо: — Господи… Даг двигался по инерции, стиснув зубы, чтобы не застонать, но в конце не выдержал и всхлипнул — совсем по-юношески, так тонко, что сам застеснялся этого звука. Когда он прикрыл ладонью рот, Майло укоризненно посмотрел на него, коснулся губами настойчиво сжатых пальцев: — Не закрывайся, я хочу тебя слышать. Даг кивнул, а после они долго, лениво целовались, изучая руками изгибы друг друга, и кто знает, сколько прошло времени, прежде чем дверь раздевалки за ними захлопнулась. *** Дома у его омеги пахло большими переменами, и Даг неловко ёжился, не ощущая себя их частью. Недавно из места, куда Майло подавал резюме на стажировку, пришёл положительный ответ, и теперь его ждали в другом городе после окончания университета. Сперва на 3 месяца, а потом он мог остаться там навсегда. Даг был рад и в то же время встревожен; он ожидал предложения поехать вместе, но приглашения не последовало — ни в тот день, ни неделей позже. И это расстраивало, сбивало с толку. Им давно следовало поговорить, и не только об этом, но Даг боялся и сторонился этого разговора, а нужно было быть честным. Хотя бы сейчас. — Пойдёшь со мной на выпускной? Дурацкий вопрос для прикрытия. Майло снисходительно улыбнулся, перелистывая страницу. — Конечно. — Я с тобой поговорить хотел… — Говори. — Для тебя в тягость то, что происходит между нами? Омега метнул равнодушный взгляд. Безупречный лёд безмятежных глаз. Режет не хуже ножа. — Не то чтобы в тягость, просто непривычно. — Давай только честно. — Точно хочешь знать? «Не уверен» — Да. — Ты мне не в тягость, и хотя мы созависимы друг от друга, я всё равно не настроен серьёзно. — А как же метка? — Я был у врача, он сказал, что можно её вырезать. Без вреда для обоих. Даг думал, что его огрели по затылку, а на самом деле это просто сердце стучало в висках так сильно, что разболелась голова. Конечно, Майло был у врача, конечно, он не позвал с собой Дага, и если этот омега захочет удалить их метку, он не станет советоваться с альфой. Столько противоестественности в одном эгоистичном желании!.. Даг не был удивлён, немножечко расстроен — только и всего. — И что планируешь делать? — Не знаю, — Майло пожал плечами, — пока что думаю о практике, побуду некоторое время один в незнакомом городе, попробую привести мысли в порядок. А ты? — А я думал, что всё налаживается. Шелестели страницы, к которым оба потеряли интерес, но Даг хотел ясности, а Майло — тишины. Последний порывался встать и уйти, не участвовать в разговоре, к которому он не был готов и которого, к своему удивлению, глубоко испугался, но что-то держало его на месте, словно метка теперь весила тонну, а сердце — два миллиарда тонн. С какой стати оно такое тяжёлое?! «Вот бы исчезнуть». — Как-то всё по-дурацки выходит… Альфа кивнул. — Мне не нравится это чувство, — Майло вздохнул, — и я устал. — Точно устал? Даг потянулся к омеге корпусом, жадно, почти обиженно положил руку на его бедро, надавив пальцами на крепкие мышцы. Украдкой прошёлся ладонью до паха, не отрывая глаз от смущённого лица напротив, потом наклонился к покрасневшим ушам: — Не обманывайся. Мы с тобой связаны, и ты это чувствуешь. Майло чувствовал только прикосновение влажного языка — горящим ухом, и настойчивую руку альфы у себя в штанах. Чёрт, снова одно и то же! Он совсем не умеет отказывать Дагу, чуть что — сразу превращается в это. Ласковый, покорный омега… как унизительно! Теперь альфа помыкает им, лезет ему в штаны когда вздумается, берёт его, где хочет!.. «А ты разве не хочешь?» Майло испуганно распахнул глаза. Даг всё ещё внимательно изучал его лицо, словно видел впервые, и то ли озвучивал его мысли, то ли эти мысли набатом звенели в ушах. Он совсем запутался. Он уже ничего не знал наверняка. Связь между ними настолько окрепла, что теперь Майло остро ощущал отсутствие Дага даже в те редкие дни, когда они не виделись. И самое страшное — он скучал. — Эта метка делает со мной ужасные вещи! Она ужасно влияет на меня! Даг снисходительно улыбнулся. И когда они успели обменяться ролями? Майло мучительно застонал: ему было так скверно на душе и так физически хорошо от этой близости. Даг был так близко, что в паузах оставлял короткие реплики на его шее: — Расскажи. Он хочет, чтобы Майло говорил о таких вещах, пока тот ему дрочит? Да пожалуйста. — Я, блин, только о тебе и думаю, а когда тебя нет рядом, то всё время вспоминаю, как ты смотришь на меня, — вот как сейчас, — как трогаешь, как потом получается этот странный секс, о котором я не могу забыть. Я постоянно хочу отдаться тебе: идиотское, глупое желание принадлежать альфе, и чтобы ты восхищался мной, и чтобы смотрел всегда так, как тогда в раздевалке после последнего матча, и чтобы я не чувствовал, что это временно, что потом ты найдёшь омегу лучше, что тебе со мной не повезло, и что это не твой и не мой выбор, что всё это — только глупость в моей голове. Я хочу, чтобы это исчезло, — Майло чувствовал, как сердце вырывается из груди, и два миллиарда тонн, словно гелиевые шары, устремляются в небо, чтобы взорваться в атмосферном давлении: — я хочу, чтобы ты тоже исчез. Даг остановился всего на мгновенье, и в это мгновенье Майло собрался с силами, вытащил руку, как паразита, из своих брюк. — Я хочу быть тем, кем был до тебя. А для этого нужно, — «как сложно сказать!» — чтобы тебя не было в моей жизни. — Ты просто напуган — это нормально. Ты всю жизнь проводил с омегами и вряд ли ожидал, что появится альфа, метка и тем более истинность. Я тоже не был к этому готов, я сделал столько ошибок, что ужасно себя чувствую, когда вспоминаю об этом, но с тобой, — Даг мечтательно улыбнулся, — с тобой я становлюсь лучше каждый день. Майло задрожал, отвернулся от альфы, упрямо поджав губы. — Ты не слышишь меня. Я превращаюсь в одержимого, слабого человека, пока ты становишься лучше. Ты поглощаешь меня, вторгаешься в моё пространство, игнорируешь мои привычки. Эта метка склеила нас, и я потерял свою идентичность, разве ты не видишь? — По-моему, ты драматизируешь. — А по-моему, я тебя ненавижу. Майло не оборачивался, но чувствовал, что Даг больше на него не смотрит. Потом было слышно, как альфа поднялся с постели, как нервно сглотнул и спросил почти обыденным, немного насмешливым тоном: — Ты точно этого хочешь? «Не уверен» — Да. А после в комнате стало тихо, только щёлкнул замок; замолкли, заткнулись чужие шаги на лестнице — ну и пускай проваливают. Отдалённо хлопнула парадная дверь — Майло пришлось напрягаться, чтобы расслышать её. «Что-что ты сказала?» «Что что-то закончилось».