Started in Spring

Глаза слипались, а рот сам из раза в раз раскрывался, чтобы зевнуть. Бакуго уже который час залипал в монитор ноутбука на сайтах с вакансиями работы для студентов. Предложения были самыми разными, и он даже выделил себе парочку: интересные и по его технической специальности. Но то в одном, то в другом либо не нравилось заведение, либо зарплата, либо условия и так далее. И Бакуго битый час листал ссылки, вчитываясь в одинаковый приветственный текст под каждым предложением работы. На часах в углу экрана горело двенадцать ночи, и Катсуки уже порядком притомился. Он бы ещё час назад бросил всё это и ушёл спать, но слова Деку о том, что «Каччан умный», (ему самому стыдно признаться), хорошо так мотивировали поискать что-нибудь получше рандомных вариантов подработки на полставки где-нибудь в Макдональдсе. Честно хотелось показать, насколько Бакуго может быть чертовски хорош в работе, ради которой так усердно учится. Но те предложения в интернете, что он листает сегодня, совсем не то, что он себе понапредставлял. Скучно, однообразно и не так круто, как хочется. — Ой, да пошло оно нахер, — буркнул Катсуки под нос и захлопнул ноутбук на очередном похожем сайте. Глаза слипались страшно, жутко хотелось спать. Поэтому блондин вырубил уже было свет и стянул майку, плюхаясь в кровать, как телефон рядом неприятно завибрировал. С опозданием начал голосить и сам звонок, и Бакуго, не глядя на экран, принял вызов, зевая и поднося телефон к уху. — Это кто такой смелый звонит мне в двенадцать ночи? — сонно рыкнул Бакуго в трубку, из которой послышался легкий смешок. Бакуго распахнул глаза. Вся сонливость моментально исчезла. — Привет, Каччан. Сердце пропустило удар. Бакуго сел на кровати и покрепче перехватил телефон. — Деку? В голове пробежала мысль о том, что это вообще-то первый раз, когда Мидория звонит. Когда они в принципе говорят не сообщениями. Бакуго прислушался, и на фоне звонка разобрал приглушенную музыку, какие-то голоса. — Каччан… Выпьешь со мной? — спросил Деку на том конце провода, и голос его был… странным. Было заметно, что он пьян. И совсем не весел. — Ты чё сидишь где-то и один бухаешь? — Бакуго встал и пошёл к шкафу, прижав телефон к уху. Из трубки послышался шумный вздох. — Да просто… Ай, ладно, забудь. Извини, что раз- — Говори адрес. Бакуго успел это сказать до того, как Мидория положит трубку. Несколько секунд молчания продлились для Бакуго вечность, пока он доставал одежду. Деку в трубке рвано выдохнул и сказал название бара, в котором он сидел. Бакуго знал этот бар — маленький, уютный, по будням там совсем мало людей. Почему Деку поперся именно туда? И в принципе почему пьёт вообще один? С этой кучей вопросов блондин вызвал такси, сбрасывая звонок с Мидорией. — Я скоро буду. *** *** *** На улице стояла приятная прохлада, ветерок легко задувал под футболку, вызывая мурашки на коже. Пошёл второй месяц лета, однако по ночам погода всё также опускалась до пятнадцати, и носить сланцы с шортами было холодно. Бакуго вышел из такси ровно напротив того самого бара. Неоновая вывеска горела своим английским названием, которое парень никогда в жизни не запоминал сам по себе, да и нахер оно ему надо. Катсуки вошёл внутрь, и приятный запах алкоголя и кальяна вдарил по носу, заставляя шумно вдыхать его и наслаждаться. Как же давно Бакуго не был в барах. Он осмотрелся, разглядывая в томной подсветке старый интерьер в ретро стиле: виниловые пластинки украшали стены вместе с портретами культовых певцов из 80-х; с правой стороны красовалась доска с фотографиями самых разных посетителей, даже знаменитостей, словно из старого фильма; на одной из колонн висел дартс. В целом весь интерьер был исполнен в шоколадно-древесных тонах, что несомненно радовало глаз. Катсуки усмехнулся, ностальгируя о том случае, когда он пил здесь в последний раз, и добрался взглядом до бара. Новый незнакомый бармен смешивал какой-то напиток, параллельно разговаривая с только что подошедшей девушкой — видимо, делала заказ. А чуть поодаль от него, всё ещё за барной стойкой, на самом её конце, сидел Изуку. Его кудрявые волосы были как всегда взлохмачены, пальцы нервно постукивали по бокалу с чем-то неизвестным, а взгляд, пустой, упёрся куда-то в стену. Бакуго тот час подошёл к нему. — И давно ты здесь сидишь, Деку? — Катсуки подсел на соседний стул, а Изуку, только заметив друга, слегка шарахнулся от неожиданности. — Каччан! — он чуть не столкнул свой бокал, но вовремя удержал, — Ты всё-таки приехал… Бакуго внезапно флешбекнуло в тот самый день, когда он подсел к Мидории в кофейне. Как же давно это было, да, Изуку? Зеленоволосый всего на миг обрадовался появлению друга, но, вспомнив, почему тот приехал, изумрудные глаза потускнели в и без того несветлом помещении. Бакуго разглядывал парня с ног до головы, и не мог понять, что с ним. В голове царило замешательство, потому что Катсуки никогда не видел Изуку таким. Таким… убитым. На самом деле на Мидорию было страшно смотреть: под изумрудными глазами засели тяжёлые мешки от недосыпа, уголки глаз красные, пальцы исцарапаны, а весь его внешний вид говорил о том, что парень явно не очень-то за ним и следил несколько дней. — Эй, что с тобой? — аккуратно спросил Бакуго, быстренько заказывая у подошедшего бармена бокал виски, — Что-то случилось? У Катсуки было ощущение, что Изуку страшно разбит. И разговаривать сейчас с ним надо исключительно мягко. Потому что, опять же, он впервые видит зеленоволосого подавленным настолько, что блестящие прежде глаза, которые парень поднял на блондина, казались пустыми и бездонными, словно Мидорию полностью выжали. Не было в нём сейчас ни капли той привычной весёлости, которой он светился обычно. Изуку повернулся обратно к своему бокалу. — Да не знаю… Наверное, мне просто больше не с кем поговорить, — он залпом допил тот алкогольный коктейль, что был в его бокале, и сощурился от привкуса. Бармен, что поставил перед носом Бакуго квадратный бокал виски со льдом, уже на автомате забрал у Мидории допитый коктейль, чтобы сделать ещё один. Или уже не один. — А как же твои друзья, Иида там, Круглол-… то есть, Урарака? — Пфф, — Изуку криво усмехнулся, — Урарака! — он выплюнул имя подруги так, словно оно физически стало мерзким. Бакуго в изумлении поднял брови. Подошедшему бармену, что поставил на стойку новый коктейль для Мидории, и тот уже сделал глоток, Бакуго прошептал: «Сколько он уже выпил?», на что мужчина ответил: «Это седьмой коктейль» и удалился. Катсуки непонимающе посмотрел на Изуку, что после очередного глотка поплыл. — А как же Тодороки Шото? (Лучше бы он не спрашивал) — Шото… Изуку опустил взгляд на жидкость в своём бокале. А затем больно прикусил губу. (Лучше бы он промолчал) — Он меня изнасиловал. . . . Что? Сердце Бакуго бухнуло куда-то вниз. А ярость, наоборот, медленно начала подниматься. — Как это… изнасиловал? Бакуго не верил. Изуку лишь горько усмехнулся, в его глазах двоилось, и он чувствовал, как внутри снова накатывает такая ненужная сейчас истерика. Ведь… Бакуго ему не верил. Но не показывать же ему эти уродливые следы. — Вы же встречаетесь! — выдал блондин. Изуку в мгновение разозлился, треснув ладонью по столу совсем рядом со своим бокалом, что тот аж слегка выплеснулся. — Мы НЕ встречаемся. И не встречались никогда. Алые глаза Бакуго распахнулись вместе с отвисшей челюстью. Сказать, что он шокирован — ничего не сказать. Блондин просто охренел от этой внезапной новости. — Как это не встречались?! Мидория закатил глаза, а меж его недовольных бровей засела неприятная морщинка. — Нас часто… принимают за пару, но это не так. Мы просто близкие друзья… Были ими. Изуку сделал очередной глоток, пока Бакуго охуевал на месте, потому что парень перед ним буквально перевернул ему весь мир. Охуевал и всё никак не мог понять. — А как же фотографии?! — он помотал телефоном, намекая на фотки из инстаграма. — Никто из нас ни разу не подписывал, что мы встречаемся, — Изуку пожал плечами. — А та фотка, — Бакуго не унимался, — где ты спишь в постели у Тодороки… Зеленоволосый охнул и приложил ладонь к лицу, болезненно вздыхая. — Чёрт, он так и не удалил её, — проныл он, и Бакуго просто сидел как непонимающий кусок губки, впитывающий новую информацию, — Тогда я сильно напился в начале первого курса, ребята просили его отвести меня домой, но он повез к себе, потому что тогда я жил с мамой и не хотел её волновать. Было жарко, я стянул с себя всё и просто уснул в первой попавшейся кровати. А этот ублюдок фотнул меня утром и выложил типа по приколу, — Изуку недовольно цыкнул и отпил ещё коктейля, — Я давно просил его удалить, но Шото понравилось, что у него прибавилось подписчиков из-за подобного фото. И он делал их чаще. Я просто забил. Катсуки сидел и пытался переварить услышанное. Было такое чувство, словно его обвели вокруг пальца с самого начала. Он сам себя же развёл — так нелепо. Всё ж началось именно с того, что Бакуго с друзьями просто увидели их совместные фотки, но ни он, ни друзья ни разу не спрашивали напрямую самого Мидорию. Нелепым больше казалось то, что Катсуки сам не хотел верить в сказанные Изуку слова. Потому что, получается, всё это время Катсуки, как последний дебил, боялся просто созданного себе же в голове образа. Сам себе придумал легенду о том, что Деку встречается с этим двумордым, сам себе придумал факт, что у него самого нет и шанса. (Ему прямо сейчас захотелось спросить, а есть ли он сейчас) (Но промолчал) Однако двумордый же не взялся из ниоткуда. Их странные токсичные отношения же не взялись из неоткуда. Бакуго помнил, как Деку боялся говорить о своём прошлом. Бакуго помнил, как Деку боялся сказать что-то не то в присутствии Тодороки. Тогда Бакуго решил, что для двух встречающихся людей это ненормально. Сейчас он думает, что и для «близких друзей» скрывать что-то несколько месяцев — такое себе доверие. Виски закончился, бармен принес новый. — Тогда кто, блять, такой этот Тодороки Шото?! Лёгкая музыка струилась из колонок на потолке, немногочисленные гости заведения потихоньку расходились. Бармен понял, что у молодых людей разговоры по душам, и отошёл куда подальше, дабы не мешать. Неоновые блики прыгали по бледному лицу Изуку, который шатал бокал в руке туда-сюда, вглядываясь в волнующийся алкоголь. Он долго решался, кусая губы из раза в раз. Бесчисленные коктейли и без того расслабили его и затуманили разум настолько, что он позвонил Каччану и позвал его. Он и без того опьянел настолько, что хочет рассказать ему обо всём, что с ним происходит. Потому что так хуёво. Просто так сильно, что хочется выть и сдирать с себя кожу. Изуку поднял изумрудные глаза на Катсуки, который сидел весь как напряжённая струна, сглатывал слюну и смотрел в ответ немного расфокусированно, но так серьезно. Словно ему и правда есть дело. Словно Каччану не всё равно. Словно Каччан… может и правда поймет? Изуку горько усмехнулся. Бакуго ждал. И наблюдал, как парень опрокидывает в себя весь бокал. — Я расскажу, Каччан, — стекло звонко дзынькнуло о поверхность барной стойки, и Изуку развернулся к блондину полностью, — Я расскажу всю правду о Тодороки Шото. *** *** *** Впервые мы встретились на первом году обучения в старшей школе. Я всегда был отличником. Мне нравилось учиться, узнавать что-то новое, работать головой. В детстве мне казалось, что я обязательно вырасту в классного интересного и умного парня. Однако к старшей школе вырос я заурядным ботаном, которого школьные хулиганы из моего и параллельных классов доставали и частенько мутузили после школы. Не прям избивали до крови, конечно, нет… Но пришлось привыкнуть к тому, что колени, руки, а иногда и лицо были покрыты пластырями. В своей голове я был кем-то особенным, а в суровой реальности — всего лишь очередной мышью, до которой никому не было дела. Да я и не рассказывал о том, что меня достают. Знаю, скажешь, трус, да ведь? Я и сам это знаю. Но не могу сейчас сказать, что «если бы мог, я бы всё исправил». Как-то раз ещё в начале семестра хулиганы из моего класса снова докопались до меня после школы. Они завели меня за школьное здание и то ли просили деньги, то ли списать, не столь важно. Помню, что что-то им не понравилось, и они сильно разозлились, напали на меня всем сбором. Было больно. Помню, как кто-то смачно зарядил по лицу. И в тот момент я услышал чей-то голос. Незнакомый. На самом деле мне было всё равно, только не хотелось, чтоб это был ещё один такой же придурок. Но это оказался необычный парень с двухцветными волосами и шрамом на глазу. Он крикнул хулиганам, чтоб они отстали от меня, а когда те отказались и пригрозили, что и его отпинают, ринулся к ним в самую гущу. Я и моргнуть не успел, как этот парень понадавал люлей всем хулиганам, и те сбежали, обещая, что ещё ничего не кончено, — Мидория тепло улыбнулся, вспоминая этот момент, — Я был шокирован, а он лишь отмахнулся — сказал, что отец заставляет его обучаться боевым искусствам. Вот так мы с ним и познакомились. « — Я Мидория Изуку… не стоило тебе влезать, но… спасибо за помощь, — зеленоволосый неуверенно протянул руку, смущенно улыбаясь. — Тодороки Шото. Определенно стоило, и не за что, обращайся, — парень слегка улыбнулся, пожимая руку Изуку » Вскоре от меня отстали хулиганы в школе. Совсем. Оказалось, что Шото — переведенный новенький из моего класса, а я, кажется, настолько был озабочен своим бедственным положением, что не заметил его. Но несмотря на то, что Тодороки перешел в школу совсем недавно, за пару недель он успел стать знаменитостью. Девчонки бегали за ним и забрасывали любовными письмами, а парни либо уважали, либо тихо презирали за то, что новый красавец школы перенял всё внимание на себя. Этот парень был идеален во всем, начиная со спорта, заканчивая высшей математикой. Но шатался он со мной. Незаметным мышкой Изуку. Я действительно сначала не понимал, как так выходит, что первый парень в школе дружит с таким «ботаном» как я. Не то чтобы я себя так сильно не любил или стыдился, но это было… непривычно. До тех пор, пока я не узнал, что у Тодороки в душе. Несмотря на всю популярность, его лицо всегда оставалось спокойным и холодным, мало что огорчало его, мало что веселило. Поэтому я был безумно рад, когда он постепенно становился более открытым со мной, когда я показывал ему комиксы, когда рассказывал что-то об увлечениях… Это казалось странным для нас обоих — словно у каждого из нас впервые появился друг. Однажды он рассказал мне о своей семье. О том, что в детстве мать оставила ему этот шрам на лице, потому что была психически нездорова. О том, что их семья очень богата и известна в своих кругах, что отец работает в шоу-бизнесе, и вся семья — старшие братья и сестра — крутится там же. Что его отец очень суровый и порой жестокий человек, который и довел мать Шото до срыва. А ещё он рассказал мне, что отец хочет сделать из него актера высшего класса, поэтому Тодороки посещает разные студии. Вовсе не потому, что ему это так сильно нравится. Время шло, школа и учеба продолжались. И чем больше я проводил времени с Шото, тем больше осознавал, каким дорогим человеком он для меня становится. Он брал меня с собой в студии на актерские кружки, где и мне перепадали уроки, я становился раскрепощеннее. В свободное время Шото показывал мне боевые приёмы, чтобы я мог за себя постоять. Я познакомился с его семьей и даже подружился с его старшей сестрой, очень заботливой девушкой. Меня так сильно переполняла благодарность, что, думаю, тогда я понял, что влюблен в него. Не той страстной любовью, какая обычно бывает, а просто… Это было что-то, что мы делили одни на весь мир. Этого было более чем достаточно. Мне казалось, что жизнь идеальна. До тех пор, пока между Шото и его отцом не случился скандал. Я не знал точно, что произошло, но Шото перестал на какое-то время ходить в школу. Он просил не волноваться о нем, и я честно старался думать, что ничего серьезного не происходит. Но когда спустя пару недель Шото вернулся на учебу, я был более чем обеспокоен — за всё то время, что мы провели вместе, Тодороки научился солнечно улыбаться, научился выражать себя, свои мысли, желания, он стал таким… живым. Но вернулся будто другим человеком. Или не так. Он вернулся тем старым Тодороки, который смотрел на мир через толстое ледяное стекло. На его лице застыла безразличная маска, которая не спадала даже тогда, когда мы оставались наедине. Он не хотел рассказывать о том, что происходит. Шото вообще отстранялся от меня, он перестал приглашать меня с собой в студии, мы перестали видеться вне школы. И я не знал, что делать. Я был в таком замешательстве… И потом случилось это. То, что перевернуло, наверное, всю мою жизнь. Разделило её на «до» и «после», заставляя прокручивать всё в своей голове из раза в раз. *** *** *** Та самая сестра Тодороки тоже была обеспокоена тем, что мы отдалились. Она говорила, что общение со мной идёт Шото на пользу и что она не хочет, чтоб наша дружба просто рассыпалась из-за их семейных проблем. Поэтому однажды она сама позвала меня с собой в студию, кажется, звукозаписи, в которой должен был что-то записывать Шото. Мы не виделись с ним, и по факту он не знал, что я приеду, для него это должно было стать сюрпризом. Его сестра познакомила меня с парочкой людей, я общался с кем-то ещё и всё хотел найти момент, чтобы пойти и хотя бы поздороваться с Тодороки. Другие актеры, куча людей из сервиса и помощников — все готовились к записи. Когда время пришло, меня попросили сходить за Шото, который находился в одной из гримерок или типа того. Я пошел к нему, воодушевленный, мне казалось, что он будет рад меня видеть. Вот только… Когда я пришел в указанную гримерку, там никого не было. Я вышел и огляделся. И в один момент меня охватила паника. В самом дальнем коридоре, где находились комнаты для персонала, виднелся сильный дым, пахло газом. До меня дошло только спустя несколько секунд. Это пожар. То же подтвердила пожарная сигнализация, зазвеневшая прямо над моей головой. Паника и единственная мысль о том, что в пожаре мог оказаться Шото, в один момент охватили всё моё тело. Я побежал в сторону дыма. В ушах звенело, а тело действовало будто само по себе. Когда я добежал до источника огня, было ощущение, словно я попал в ад — вокруг всё пылало, всё утопало в дыму и гари. И в самой последней комнате с широким стеклянным окном я заметил силуэт. Как под наркотиками или словно во сне, я помню, что побежал в самую гущу огня, не замечая его вовсе. Помню, как вгляделся и в силуэте распознал уже лежащего на полу Шото, без сознания. Помню, как пытался выломать дверь, но её что-то удерживало внутри. Помню, как схватил что-то и разбил стекло, вламываясь через него. Помню, как чувствовал, что по руке бегут струйки крови — я задел осколки. Помню, как попытался поднять Шото, как кричал его имя, как слёзы бежали по щекам, а дышать становилось трудно. Помню, как всё же поднял Тодороки и попытался выбраться с ним, но… Последнее, что я помню — это летящая прямо на меня горящая балка, что держала потолок. И после этого — темнота. *** *** *** Когда я очнулся, первым, что я увидел, был белый потолок. Тело болезненно ныло, и я не мог пошевелиться. Слева от своей руки, что была скрыта белым больничным одеялом, я увидел макушку Шото. Он мирно спал, сжимая моё запястье, и я облегченно выдохнул, понимая, что он в порядке. Когда я позвал его, он проснулся и пораженно уставился на меня, словно увидел призрака. И, ничего не сказав, убежал и позвал врача. Оказалось, что я пролежал в коме неделю. Оказалось, что меня госпитализировали, а моя правая рука, от пальцев и почти до шеи, в уродливых ожогах. Когда я в первый раз увидел, во что превратилось моё тело, я подумал только об одном — наверное, лучше бы я полностью сгорел. Следующие несколько дней, пока я лежал в больнице, Тодороки был рядом со мной. Он постоянно извинялся, гладил мои руки и плакал, снова и снова прося у меня прощения. А пока я лежал и смотрел на него, такого грустного и несчастного, я начинал медленно вспоминать события, произошедшие в тот день. И картинки в моей голове складывались в пазл: страшный запах газа, застывший в ноздрях, шёл как раз со стороны тех дальних комнат в конце коридора; мутные очертания выдали табличку с надписью «Только для персонала», а из памяти вышли наружу странные баки в той комнате, в которой лежал Тодороки. Да и запертая дверь… В тот момент я понял, что пожар на самом деле устроил Шото. Я не знал точно, как, но всё вдруг стало таким простым и очевидным. И с тех пор всякий раз, когда Шото просил у меня прощение, всякий раз, когда он целовал мои пальцы, на которые падали его блестящие слёзы — всё смешивалось с болью и отвращением, с обидой и диким желанием закричать. Я чувствовал себя таким слабым, таким незначащим ничего, словно мусор. Таким… преданным. Лучший друг, дорогой для меня человек стал хуже любого кошмара, которые преследовали меня каждую ночь. Семья Тодороки оплатила мою госпитализацию и все расходы в больнице. В пожаре никто не умер и никто не пострадал, кроме меня. В полиции и СМИ утвердили, что возгорание произошло по случайной утечке газа, а семья Тодороки настояла на том, чтоб расследование не проводилось. О том, что существую «я» — почти сгоревший подросток — не знал никто, кроме семьи Тодороки, их юристов и моей матери, которая сдержанно плакала, когда приходила ко мне. Я никогда не чувствовал себя таким униженным. Издевки школьных хулиганов не вставали ни в какое сравнение с этим. Каждый день, когда Шото уходил, меня захлестывало отчаяние и злость. Я захлебывался в слезах, когда видел свою руку, бинты на которой снова и снова впитывали кровь. Прошел наверное месяц до того, как меня выписали. Учебный год на тот момент закончился, и семья Тодороки позаботилась о том, чтобы у меня стоял полный зачет по всем предметам. А ещё они нас обоих перевели в другую школу, какую-то элитную. Как оказалось, таковым было условие моей мамы, сделка, чтобы замять произошедшее навсегда. Начался второй год в новой школе. Я познакомился с Ураракой и Иидой, они стали мне замечательными друзьями. Шото с тех пор ни на шаг от меня не отходил и на этот раз действительно оставался «живым» рядом со мной, всегда. Хотя я и знал, что вне нашего общения он был ещё более холодным и замкнутым, чем раньше. И чем больше времени проходило, чем больше заживали мои ожоги, медленно превращаясь в шрамы, тем больше из меня уходила вся та злость и обида на Шото. Только вот наши отношения перестали быть столь… «близкими». Я больше не мог твердо сказать, что доверяю ему. Я и вовсе не доверял ему больше, но наше общение осталось. Шото отказался от карьеры актера, снова ругаясь с отцом. Но, не без моей помощи, условился с ним о том, что он начнет карьеру моделью. Даже его сестра посчитала, что для такого он куда больше подходит, и всех это устроило. Мы закончили старшую школу, я вместе с Ураракой и Иидой поступил в один университет, Шото полностью ушёл в модельный бизнес. На выпускном он признался мне в своих чувствах, о которых мы оба давно знали, и я не мог ответить ему или отшить. Так уж вышло, что мы стали тесно связаны друг с другом, буквально зависимыми, но от моей слепой влюбленности не осталось и следа. Шото это знал. И всё понял. Ни Иида, ни Урарака не знали о том, что с нами было до перевода в новую школу. Готов поспорить, Урарака всегда считала, что мы подходим друг другу, что у нас обоих есть чувства. Я не удивлен, что она хотела помочь ему, хотя вряд ли я прощу её за такое. Шото менялся всё больше и больше. Он начинал вести себя странно, иногда пугающе, но я не хотел ни во что вмешиваться, ничего спрашивать, ничего знать. Я не хотел умирать во второй раз. И слепо верил, что если ничего не делать, что если вести себя как обычно, будто всё как раньше, оно само как-нибудь образуется. Я захотел снова забиться в скорлупу, стать трусом… *** *** *** — И вот к чему это привело. Мидория поставил на стойку пустой бокал, закончив свой рассказ. Опьянение потихоньку перешло в пассивное, а изумрудные глаза наблюдали, как бокал переливается в мягком свете бара. Бармен давно исчез из их поля зрения, дав уединение для разговора. Изуку хмыкнул. В голове плавно мелькали, словно разводы на стекле, его воспоминания. — Каччан, я… Мидория не закончил, застыв на месте и раскрыв рот. Бакуго сидел на месте, словно заряженная бомба: кулаки сжаты так, что костяшки побелели, зубы стиснуты, а алые глаза в томном свете горели яростью, словно Катсуки как дикий зверь готов наброситься. Изуку ни разу не видел его таким, и один только этот взгляд пугал настолько, что по спине прошёлся панический холодок. Опьянение с такой реакцией почти и вовсе на нет сошло. Мидория только потянулся рукой к Бакуго, как тот буквально прорычал под нос: — Я убью его, — Изуку вздрогнул от этого голоса, — Я убью этого сукиного сына, блять. Блондин вскочил с места и помчался к выходу. Всё произошло так быстро, что Изуку не уловил момент, когда прокричал на весь бар «Каччан!» и бросился следом. Паника ешё больше охватила тело, когда дверь захлопнулась, и Мидория выбежал на улицу. Прохладный воздух как яд впился в горло, из-за головокружения дышать было непросто. Бакуго успел пройти только метров десять от бара, и Мидория, сумев добежать до него за несколько секунд, что было бы практически нереально, если бы не выброс адреналина, ухватил Катсуки за руку, дергая на себя. — Каччан, да стой! И Бакуго остановился. Мидория тяжело дышал сзади, пытаясь восстановить дыхание. Блондин вновь оскалился и сказал, не оборачиваясь к зеленоволосому: — Пусти меня, Деку. Я прибью этого пидораса прямо щас, где бы он ни был. — Его нет в городе! — прокричал Изуку, сжимая собственные пальцы на чужом запястье. Одышка не давала нормально построить мысль, а горло слегка хрипело от алкоголя, — Он… хах, он улетел три дня назад. В Китай… И я не знаю, когда он вернется. Бакуго обернулся и нечитаемым взглядом прошёлся по Мидории. На удивление, руку парня он не скинул. Лишь снова сжал кулаки. — Блять. Было заметно, как внутри Катсуки пылает ярость, причем такая, что было страшно попасться под горячую руку. Ярость… и такое отчаяние. — ДА БЛЯТЬ. Вся улица четко расслышала этот рык, через который Бакуго пытался выпустить своё негодование и злость. Мидория пораженно уставился на блондина, и вовсе не потому, что было неловко, что тот орёт нецензурщиной на целую улицу, хотя и это тоже. Изуку поздно спохватился и отпустил запястье, краснея. Времени было где-то около трех ночи, темнота совсем-совсем медленно переходила в цвета чуть посветлее, но до рассвета всё же было далеко. Редкие машины проезжали мимо двух парней, что стояли просто неловкими столбами, каждый думал о своём. Выдохнув, Мидория заметил приближающуюся машину такси и махнул рукой. Машина моментально моргнула фарами и начала замедляться, паркуясь рядом. — Это, конечно, очень мило и-и странно, но… Тебе не стоит так волноваться об этом, Каччан. О том, что я рассказал… Ты не должен ничего делать, а тем более кого-то бить. Мидория уже развернулся к такси и потянулся к ручке. — Ты издеваешься?! — послышалось за спиной, и парень обернулся. И замер. Алые глаза напротив всё также горели яростью, что смешалась с чем-то ещё. Изуку не мог понять, но щёки блондина покраснели явно же из-за выпитого виски. — Как я могу ничего не делать?! Это же!.. — Катсуки запинался, и щёки краснели всё больше и больше, — Это же… ты. Изумрудные глаза распахнулись в изумлении. Сердце пропустило несколько ударов в груди, а уголки губ сами собой поползли наверх. До Бакуго только через пару секунд дошло, что он ляпнул, но было уже поздно думать. Он и не думал. Потому что Изуку сделал шаг вперед, обхватил ладонями его лицо и… Поцеловал. Все мысли пропали куда-то, исчезли далеко-далеко. Сердце отбивало чечетку, и блондин почувствовал, как его лицо горит. Изуку медленно отстранился. — Наверное, я тоже проиграл Киришиме спор? — смущенно сказал Мидория, наблюдая за тем, как алые глазки непонимающе бегают из угла в угол. Бакуго лишь рот раскрыл и так и не сказал ни слова. В голове было пусто. Миллион вопросов, конечно, но не сейчас. Не прямо сейчас. Изуку улыбнулся, тронул Бакуго за руку и, проговорив тихое «Спокойной ночи, Каччан», сел в такси, которое тут же тронулось с места. Катсуки так и стоял на месте, пытаясь переосмыслить произошедшее. Что вообще щас было, блять? — Молодой человек, вы либо оплачиваете свой счет, либо я вызываю полицию, — послышалось со входа в бар, и Катсуки обернулся, наблюдая злого и топающего бармена. Блондин усмехнулся и прикрыл рот ладонью. Потому что лицо горело пуще новогодней ёлки, а счастливая лыба в очередной раз намеревалась разбить даже асфальт. — Да чёртов Деку…