Магазинчик взрослых развлечений

      — Снимай трусы.       Гон вжался в кафельную стену и усиленно замотал головой из стороны в сторону. Бельё — а это всё, что оставалось на нём из одежды — подтянул за резинку едва ли не к самому пупку. Для пущей убедительности. Очень мешала свежая повязка, нелепо большая и шелестящая, как пакет.       Киллуа стоял прямо перед ним, руки в боки, на плече полотенце. В глазах решительность, что значит — никаких тебе поблажек, упрямый баран.       — Клянусь, я спущу их сам. Или порву.       — Не надо! Просто… Можно я так останусь? — Голос, обычно твердый, то и дело срывается в нервное дребезжание. До чего смешно, должно быть, эта ситуация выглядит со стороны. Как будто они не видели друг друга голыми в бане или в реке, когда лезли проверять сети на майской рыбалке. Как будто за естественной наготой перед таким близким человеком могло скрываться что-то стыдное или неправильное. Ближе Киллуа он никого не знал.       — Кто принимает душ в нижнем белье? Я ведь не девица какая, чтоб передо мной стесняться. К тому же, твои боксеры белые. Мокрыми они и так ничего не скроют.       Да, это именно то, о чём он беспокоился на самом деле. Гон опустил подбородок и прикусил нижнюю губу. Киллуа тоже отвернулся. Уши у обоих стали пунцовые. Что, если обычные прикосновения подействуют на его тело по-другому, не так, как раньше? Он морально не готов стоять и сверкать своими причиндалами в качестве факта глубокой симпатии. По крайней мере, не сейчас. Не на данном этапе отношений.       — Ну, тогда ты тоже раздевайся! Так будет справедливо.       — Что? Нет! Глупая идея. Никакой логики. Считаешь, обнажёнка в моём исполнении сильно нам поможет?       Фрикс прикрыл глаза и опустил лицо в ладони, стараясь припомнить, как он вообще дошёл до жизни такой.       А вот как.       Часом ранее они оба вернулись из больницы. Маленькая квартирка радовала своей умиротворяющей, долгожданной пустотой. Даже запах казался совсем особенным: заходишь, втягиваешься и понимаешь — дома. Больше никаких галдящих пациентов, войны за общую душевую, единственную на этаж, никаких процедур, никаких уколов в страдающий зад и жизни по строгому расписанию.       Гон скинул кроссовки без помощи рук, просто зацепив один за другой. Он прошлепал весь коридор еще до того, как обувь разлетелась по разным углам прихожей. Прилипшая майка раздражала, ее пришлось содрать через голову, ухватив на спине со здоровой стороны. Шмяк. И она на полу. С джинсами пришлось повозиться, щелкнуть пуговицу, нелепо вытанцовывая с одной ноги на другую, прежде чем тяжелая ткань упала к самым щиколоткам.       Рана пульсирует под повязкой, Гон кряхтит, но терпит. Рана его не волнует, ведь момент, о котором целую неделю оставалось только мечтать — вот он, перед носом. Два шага, и ты в раю.       — Далеко собрался? — вкрадчивый голос доносится со стороны двери. Киллуа стоит там с сумками, которые сам нёс всю дорогу вопреки громким протестам. Ведь «всяких дырявых идиотов» не спрашивали.       — Ку… Купаться? — парень робко поворачивает голову на звук. Киллуа насмешливо кривит губы, освобождаясь от груза.       — Так вот к чему эта импровизация со стриптизом. Только на порог, а память уже отшибло. Что сказал Леорио, помнишь?       — Ммм. Не напрягаться! Таблетки пить.       Киллуа вздыхает и трёт переносицу. Так он делает, если хочет показать глубину страданий перед лицом человеческой тупости. Типа, господи как-там-тебя всемогущий, даруй мне сил.       — Пока твое пузо имеет лишнее отверстие, ванна идет только в комплекте со мной. Золдик демонстративно вскидывает руки, как бы позволяя оценить величину везения. Гон неуверенно мнётся. Он знает, что с Киллуа ему улыбнулась удача. Нехилый такой удачи кусок. Но позволить мыть себя, словно ребёнка, осторожничать и заострять внимание на слабости он не может.       — Не надо так беспокоиться. Я сумею, всмысле, у меня получится. Короче, я сам.       — Чё сказал? Сюда иди.       Иногда в Киллуа просыпалась маргинальная личность, не совместимая с полученным элитным воспитанием. Эдакая вариация четкого пацана, который быстро научит тебя следить за базаром. Тут важно не спасовать. Поэтому Гон усиленно хмурится, изображая суровость.       — Не-а. Не пойду.       — Ах, так? Ну, тогда пойду я.       Киллуа не разувается. Он мгновенно, в несколько спортивных прыжков достигает ванной — как раз вовремя, чтобы рвануть почти закрывшуюся дверь. Похоже на перетягивание каната с той лишь разницей, что тянуть приходится ручку, которая в итоге всё равно ломается, и Гон падает. Вываливается, точно стопка одежды, слишком плотно утрамбованная на полке в шкафу.       Его ловят и, перехватив за плечи, тут же разворачивают в сторону ванной, награждая воспитательными пинками за каждое секундное промедление. Не больно, но очень обидно.       — Ты, ослина! Наверняка размочишь себе повязку, или слишком сильно потянешься, или навернёшься! Придется снова ехать в больницу и накладывать швы! Черта с два ты будешь мыться один!       — Я могу осторожно…       — Ни хрена ты не можешь. Заткнись, а не то позвоню куда следует. Вызову папу Леорио с мамой Курапикой, чтобы устроили тебе сладкую жизнь, полную родительской опеки.       Киллуа триумфально ухмыляется, глядя на свою жертву. Он берёт полотенце и блокирует путь отступления, он собран, уверен и ни капли не смущён. «Потому что одет» — думает Гон про себя, пока лезет в ванну через довольно высокие бортики. Ещё он думает о том, насколько далеко собирается зайти Киллуа с этой своей помощью.       Впрочем, нет никакой разницы.       Где бы ни оказались его руки вместе с потоками тёплой воды, это подействует. Мыло и ловкие пальцы Киллуа. Снежная кожа Киллуа на его собственной, давно потемневшей от летнего загара. Всё, как красная кнопка-контроллер. Как рубильник, одним движением поднятый до упора. Система на старт, зажигание, пуск — и самолёты уносятся в небо, ракеты рычат оглушительно, прошивая слои атмосфер, поднимаясь выше, выше, до самых далёких звёзд. Нет пути назад, нет и не будет другого сценария. Гон делает судорожный вдох и прижимает спину к стене в поисках земной гравитации.       А потом Киллуа требует снять трусы.       Так они приходят к той самой позиции сюжета, где один застигнут врасплох на грани горячки, а другой едва ли подозревает о собственной вине.       — Ладно, можешь остаться так. Обещаю, что помогу только с верхней частью тела. Ни сантиметра ниже пояса.       — Спасибо.       Золдик кивает и принимается настраивать воду, поочерёдно откручивая то левый, то правый кран. Он тоже напряжён. Гон видит это по нервно сжатым углам рта, по нарочито спокойным движениям, слишком расслабленным для такого момента. Волнение Киллуа становится очевидным, когда тот заводит разговор о всякой бытовой ерунде. О новых играх на консоль, прогнозе погоды на ближайшие выходные, перегоревших лампочках в зале и коридоре, которые не мешало бы заменить. Гон благодарен. За то, что нет томительных пауз и неловкой тишины, ведь на самом деле Киллуа ненавидит пустую болтовню.       Горячий душ восхитительный до дрожи, хотя напор струй нельзя врубить на полную. Пусть так, нежиться в мягкой воде сплошное удовольствие, юлить, подставляя бока. Фрикс урчит и жмурится, словно большой счастливый зверь.       — Вижу, ты расслабился. Давай-ка я тебя натру.       Киллуа держит наготове вспененную мочалку, так что это не вопрос. Нужно повернуться к нему спиной и упереть ладони в кафель, для лучшей устойчивости. Мочалка пахнет, как утро в булочной. Новый гель Киллуа, какой-нибудь «"французский круассан» или «лимонный кекс». Гон не против.       Грубая ткань приятно массирует, спускаясь кругами от выступающего шейного позвонка к лопаткам. Нажим не агрессивный, почти ласковый, но его достаточно, чтобы заставить мышцы гореть после стольких дней пассивного безделья. Хорошо. Так хорошо, что звучный стон блаженства рождается сам собой, резонируя эхом.       Мочалка плюхает о дно ванной, и мыльные брызги разлетаются в стороны, задевают каплями всё вокруг.       — Ой! — говорит Киллуа — рука соскользнула.       Она действительно могла соскользнуть, но Гон готов биться об заклад, что Киллуа отдёрнул ее.       — Тебе неудобно?       — Мне нормально, не парься. К тому же, я тут закончил. Осталось проверить повязку. Когда Фрикс поворачивается, то видит белую макушку, а не его глаза. Потому что Киллуа не хочет на него смотреть. Потому что Киллуа смущён тем громким восклицанием, очень похожим на… На что? Слишком много неприличных вариантов.       — Чёрт. Кажется, вымокла.       Золдик растерянно вздыхает и опускается на колени. Так на заклеенную рану лучше падает свет, так ее удобнее рассматривать, ведь лицо Киллуа сейчас почти напротив. Немного ниже пупка.       Гон сглатывает, предчувствуя крупную подставу от собственного тела, и медленно отодвигается. Назад, назад, насколько вообще возможно. Его крепко хватают за бедро.       — Не дёргайся, мать твою. Стой спокойно.       Киллуа поднимает голову, и этот ракурс, и взгляд синих-синих глаз всё равно, что удар под дых. Вот бы провалиться сквозь землю от стыда. Фрикс знает: там, внизу, ему самое место.       Он никогда больше не сможет спокойно смотреть, как Киллуа ест леденцы на палочке или фруктовый лёд.       — Верхний слой немного подтекает, но ты успеешь помыться. Только заканчивай скорее, а я пошёл. Старайся не лить воду на повязку.       — Ладно… — пряча смятение, бормочет Гон. Ещё чуть-чуть, и ему придётся прикрывать руками то, что не в силах утаить мокрая ткань белья. К счастью, Киллуа действительно намерен уйти. Он кладёт полотенце поближе.       — Точно справишься сам?       — Ага.       — Если что, зови.       — Ага.       Когда дверь наконец щёлкает, Гон остаётся один. Шумно выдыхая, он скатывается в ванну целиком, позволяя небольшому количеству воды затопить его ноги и задницу. Белые боксеры действительно были хреновым выбором. К счастью, Киллуа ничего не заметил или вежливо сделал вид.       Какая чушь.       Даже отсюда, с дальности собственного роста прекрасно заметны все детали. Цвет кожи, и объём, и форма. Невозможно пропустить чью-то эрекцию мимо внимания, если она точно перед тобой.       Гон откидывает затылок на холодное изголовье и медленно тянется вниз. Туда, где минуту назад ощущалось дыхание Киллуа. Стоит лишь зажмуриться, видишь его ресницы, непослушные пряди волос и губы. Безумно привлекательную линию губ.       Гон чувствует своё дрожащее сердце. Он думает: вот сейчас, сейчас я прикоснусь к себе, и этого хватит. Одного или двух движений, не больше. Он удивлён, что смог продержаться так долго, не спустив прямо в трусы.       И он прикасается.