Магазинчик взрослых развлечений

      Отражение в зеркале поправляет ворот рубашки, слишком мягкий, чтобы сделать его стойкой, слишком короткий, чтобы красиво выглядеть в классическом отгибе. Верхняя пуговица жалобно трещит, если оттянуть пальцами ткань. Цвет тоже дурацкий: молочно-голубой, как краска в кабинетах детской больницы с лупоглазыми рисунками пчёл и тучных бегемотов.       Киллуа морщит нос. Теперь никак не припомнить, зачем он купил эту вещь по бешеному ценнику буквально на прошлой неделе. Проклятая тряпка совсем не сидит.       — Нам уже пора выходить. Ты готов?       Голос из соседней комнаты заставляет вздрогнуть всем телом. Его обладатель появляется спустя пару секунд, удобно привалившись плечом к дверному проёму.       — Рубашка? Вижу впервые. Тебе идёт.       Гон одет в джинсы и белый джемпер с V-образным вырезом, который непозволительно хорошо сидит на его фигуре. Откровенно говоря, Фриксу не нужно прилагать особых усилий для привлекательности. Хватает улыбки. Или смеха. Или его манеры беспардонно влезать в чужое личное пространство.       У него потрясающая способность быть прямолинейным и милым одновременно, и это нравится людям. Они не знают, какой он на самом деле. Напористый, твёрдый, иногда пугающий в своих фиксациях. Прямо сейчас он стоит и не двигается, и обводит взглядом каждую линию: босые стопы, впадинку под коленом, бёдра и изгиб спины, затылок, растрёпанные волосы. Киллуа чувствует его взгляд физически, как если бы Гон делал это с помощью рук.       Киллуа сглатывает. Он хочет дать рубашке второй шанс, подкатив рукава в три четверти. Пуговица на манжете отскакивает и катится по полу прочь. Никто не смотрит, куда.       — Тц! Без разницы, идёт мне или нет. Эта хрень испорчена, а я не собираюсь тратить время на её починку.       Киллуа стягивает голубую ткань с недовольным ворчанием. Взгляд Гона всё ещё здесь, на коже. Поджигает его, заставляет гореть и искриться бенгальским огнём.       После возвращения из больницы это случалось с завидной регулярностью. Направленное внимание к нему самому или к любым его действиям работало, как прожектор. В общей картине мира Фрикс всегда выделяет наиболее интересный объект, остальное — декорации.       Киллуа водит плечами, разминаясь после тесной рубашки. Небольшая игривая самореклама. Он совсем не против, чтобы Гон смотрел. Он делает то же, когда считает момент подходящим и, чего уж скрывать, меняет повязки гораздо чаще, чем необходимо по предписаниям.       Тогда, в ванной, всё вышло из-под контроля. Забота и помощь переросли в странную форму провокации, и это было сильнее голоса совести. Гон не умеет врать, тело Гона не умеет врать. Цель оправдала средства, ведь теперь точки над i расставлены.       Они заводят друг друга.       Киллуа ловит взгляд карих глаз в отражении, пока надевает футболку. Вспоминает, как сидел по другую сторону двери с пылающим лицом и слушал, слушал, не в силах подняться и уйти. Среди шума воды звучало его имя.       — У тебя щёки красные. Нормально себя чувствуешь?       Фрикс хмурый и обеспокоенный, и его руки сложены на груди. Хорошо бы остаться дома, заняться чем-нибудь вдвоём, балуясь как будто случайными контактами. «Красивый» — думает Киллуа, разглядывая золотистые отблески света на его ключицах.       — Мне просто жарко.       — Если нет настроения, мы можем отказаться…       — Вот ещё! Не желаю больше слушать про святой карточный долг от сладкой парочки. Сходим с ними в кино, чтоб отстали. Синяя в клетку или вот эта?       Киллуа показывает две рубашки, Гон выбирает для него вторую, из светлой джинсы. За окном начало июня, и вечерние сумерки обещают приятную прохладу после захода солнца.       Квартиру покидают молча. Связка ключей весело звенит у Фрикса в руке, пока тот прыгает через ступени. При очередном вираже он всё-таки теряет равновесие и наваливается сверху, со спины.       — Гон! Как маленький, честное слово. Тебе же нельзя так скакать.       — Можно. Я почти здоров! — смеётся причина всеобщих волнений. Киллуа не до смеха, когда он чувствует эти тёплые ладони даже сквозь ткань одежды. Цветёт жасмин, густым шлейфом разливаясь по улицам. Они могли бы перейти границу дружбы прямо сейчас. Оборвать неумелый флирт, дав волю простым, понятным желаниям.       Им будет хорошо вместе.       Киллуа цепляется за карманы брюк, на самом деле он мечтает о чём-то большем, о чём-то, кроме физической близости. Только эта мысль держит его на плаву, уберегая от периодических порывов залезть к Гону в постель ближайшей ночью.       — Почти пришли. Смотри, а вот и Леорио с Курапикой. Эй, ребята!       Фрикс энергично машет, привлекая внимание двух мужчин на противоположной стороне дороги. Оба они на вид слишком уставшие. Как выяснилось, Паладинайту впаяли дополнительные смены из-за отпусков начальства, а Курапика десять часов просидел над адаптацией какого-то иностранного договора. Зачем после тяжёлого дня идти на встречу, которую можно отменить?       Киллуа предпочитает не задавать вопросов. Он следует за Гоном в большой кинотеатр, по пути запасая карамельный попкорн и газировку. Билеты куплены на какой-то приключенческий фильм. Прежде, чем тухнут лампы, на экране транслируется несколько реклам, а так же анонсы грядущих новинок. В основном, чушь несусветная.       Наконец, зал погружается во тьму, наполненную тихими переговорами и хрустом воздушной кукурузы. Гон и Леорио шумно реагируют на каждую сцену спецэффектов, так что сидящему между ними Курапике не позавидуешь. Если грузовики продолжат взрываться с прежней регулярностью, он оглохнет. Киллуа повезло больше: Фрикс его единственный сосед на весь ряд. Можно отдохнуть, поглощая сладости, или посмотреть долбанный фильм, будь он неладен. Странное желание — поход в кино. Победитель имел право загадать что угодно, попросить, приказать, потребовать. Вопреки логике, четверо взрослых людей торчат здесь без определённой причины. Или же Курута хитрее, чем кажется. В чём загвоздка?       Киллуа проверяет обстановку боковым зрением и моментально убеждается в крахе любых теорий. Курапика дрыхнет. Бессовестно сопит, уронив голову на Паладинайта, который теперь даже дышать старается аккуратнее. Заговорщики из них так себе.       Кола со льдом приятно тянется через трубочку, и Киллуа совсем расслаблен, когда чьи-то тёплые пальцы проходят по запястью его свободной руки. Гон, мать его, Фрикс. Это не похоже на обычный жест поддержки. Особенно, если чертить линии, рисовать невидимые узоры вокруг выступающих косточек с такой нежностью. Если медленно погружаться в пространство между фалангами, где кожа чувствительна и тонка, как пергамент. Если обводить сустав за суставом, сплетать пальцы в обжигающей тесноте, а после добраться до ладони, исследуя каждый выступ и каждую складочку. Это не похоже на дружбу. Совсем не похоже.       Гону как будто все равно, его глаза устремлены в синий экран и выражают неподдельный интерес к сюжету. Дорожка прикосновений тянется вдоль предплечья, по внутренней стороне. Его действия лишены колебаний, поэтому Киллуа не хватает смелости остановить руку и спросить: «Что за хрень сейчас происходит?». Пальцы Фрикса бесстыдно имитируют трение, ныряя снова и снова между его пальцами. Всё тает. Киллуа тает, превращаясь в облако сладкой ваты.       Они сидят так несколько минут или целый час. Смотрят прямо перед собой, чтобы не привлекать внимания других посетителей. Сердце тарабанит в уши, и нестерпимо хочется скулить. Киллуа опускает затылок на мягкую спинку кресла, подставляя горло лёгкому сквозняку. Так, как подставил бы его Гону, окажись они наедине.       Фрикс стискивает их ладони замком, накрепко, почти до боли. И когда Киллуа смотрит на него в поисках причины, то видит лишь одно: лихорадочное лицо человека в шаге от помешательства. Его губы дрожат, виски вымокли от капель пота, и дышать он способен только через рот. Короткими, рваными толчками.       — Гон. Эй, Гон! Что с тобой? — резкий шепот действует, но лишь отчасти. Киллуа вынужден ощутимо ткнуть парня в бок, чтобы добиться реакции. Тот заторможенно поворачивается.       — А?       Бархатная тьма глаз лишена проблесков. Она обволакивает и плавит, и колени Золдика как будто дают слабину. Абсолютная капитуляция.       — Давай уйдём.       Фрикс улыбается, но имеет настолько одуревший вид, что за него делается страшно по-настоящему. Медлить нельзя.       Киллуа встаёт с места и тащит Гона за собой, игнорируя гневное шипение верхних рядов. Его волнует только то, как быстро они смогут добраться до дома. Леорио цепляет их за одежду, с беспокойством всматриваясь в лица.       — Вы куда?       — Гону нехорошо. Наверно, простуда. Позже обязательно созвонимся.       Чтобы ложь сработала, Киллуа старается выглядеть дружелюбным. Если Паладинайт запаникует, пиши пропало. Экстренный осмотр пациента в ближайшем медпункте им совсем ни к чему.       — Стойте. Вдруг осложнение из-за раны? Надо проверить. Гон заходится в демонстративном кашле, и Киллуа окончательно выпихивает его из ряда в широкий боковой проход.       — Не надо! Ему просто нужен отдых. Передай извинения Курапике, ладно? Ну, пока! За проходом лестница, за лестницей — небольшой пятачок пространства с приглушенным освещением. Без людей. Отличное место для спокойного разговора по душам, которому пора бы произойти.       — Эй, ну-ка говори, в чём дело! Ты как будто под кайфом, сам не свой. Я в зале чуть с ума не сошел из-за твоих выходок…       — Киллуа, можно, я тебя поцелую?       Не то, чтобы Фрикс собирался ждать утвердительного ответа. Он тянет джинсовую рубашку за свободный борт резко и решительно, и Киллуа едва успевает выставить ладонь между их губами в самый последний миг.       — Нельзя?       — Нет! В смысле, не здесь, идиот.       — Значит, дома?       Киллуа кивнул, отчаянно пытаясь восстановить дыхание. В грудной клетке ныло болезненно и сладко. Гон хочет поцелуя или даже чего-то большего, судя по произошедшему там, в темноте. Они оба сдерживались слишком долгое время.       Его хватают за запястье, вытягивая в общую галерею, на эскалатор, на улицу, прочь из здания кинотеатра. Ведомый превращается в ведущего. Но Фрикс не в порядке: это ясно по дёрганым движениям и температуре тела, близкой к болезненному жару. Завтра между ними не останется ничего дружеского.       В обратном порядке мелькают высотки, дворы, магазины, по-прежнему душит жасмин. Прохожие сверлят спину, как будто догадываясь, куда и зачем они идут, и что собираются делать.       А действительно, что?       Будет ли это чистая импровизация или заранее намеченный план? Смогут ли они решить, кто окажется снизу? Какая подготовка им нужна? На работе у Биске он не успел подтянуть данную сторону вопроса, потому что был уверен — уж с ним-то никогда ничего подобного не произойдёт.       Сгорая от собственных мыслей, Киллуа пропустил момент возвращения в квартиру. Щёлкнул замок, и Гон с удивительной быстротой снова возник рядом. Подцепил его подбородок, для удобства склонив на бок голову, и прижался ртом. Теперь в хмельной, раскалённой реальности они одни. Теперь его язык с нажимом проходит между губ, заставляя раскрыться в желающем «а». Это приятно и совсем не похоже на жалкие попытки с девушками в университетский период. Киллуа сбрасывает джинсовку на пол. Губы сминают губы, сходятся то ласково, то жадно, кипящими выдохами опаляя лицо. Гон знает толк в поцелуях. Он покусывает и гладит, сплетая их языки так тесно, что хоть волком вой.       Они продолжают топтаться в прихожей, шатаясь из стороны в сторону, пока Киллуа не находит опору у стены. Холод бетона контрастен с вулканическим теплом их тел. Фрикс разрывает поцелуй, чтобы припасть к коже над пульсирующей артерией, размашисто лизнуть его снизу вверх как нечто невероятно аппетитное.       — Уже больше, чем поцелуй! — вздрагивает Киллуа, удивляясь собственной нервозности. Ведь продолжение было бы кстати.       Гон нежно утыкается в волосы над ухом. Он всё ещё похож на вибрирующий столп огня, чудом не переросший в стихию.       — Я знаю… — хрипит он — Мне так тяжело рядом с тобой, Киллуа. Я…       Вместо слов Гон берёт его руку, на краткий миг касается губами и тянет вниз. Там, под тканью брюк сосредоточен весь его жар. Красноречивая демонстрация чувств без использования речи, прямая и понятная. «Смотри, что ты делаешь со мной».       Где-то в животе у Киллуа собирается узел. Словно полотно, набравшее воды и от того неподъёмное. Он позволяет себе сжать ладонь над выступающей ширинкой, стиснуть пальцами объёмный контур с ноткой собственности. Это его заслуга. Каждый громкий вдох в ответ на ласку отныне принадлежит только ему.       Фрикс тянется за новым поцелуем и бесстыдно стонет в рот, пока Золдик возится с ремнями и молниями на их джинсах. Нет времени перемещаться к кровати, выяснять отношения. Здесь и сейчас они должны сделать что-то, иначе взорвутся.       Спустив брюки, Киллуа осторожно трогает бельё с проступившими пятнами смазки. Чёрт побери, никогда прежде он не был таким мокрым. Точно наполненным до краёв. Гон нетерпеливо ёрзает, растирая предэякулят между ними пробной фрикцией, но этого мало. Его руки тоже вступают в игру, освобождая изрядно разбухший член. Сначала свой, потом Киллуа. Кожа на них розоватая, влажная от капель, и если скользить головкой о головку, капли тянутся вязкими нитями. Так развратно. Так волнующе.       Киллуа не желает оставаться наблюдателем. Он накрывает кисть Фрикса поверх, как бы усиливая захват пальцев. Двигаться вместе с ним куда лучше, дышать шумно и всхлипывать, не беспокоясь о соседях и картонной хрупкости стен.       — Слишком быстро… — умоляюще произносит Гон, упираясь лбом ему в плечо. Их руки ходят вверх-вниз, набирают скорость по нарастающей. Киллуа вынужден хвататься за белый джемпер, чтобы не съехать на пол от слабости в ногах. Пусть всё закончится. Пусть, они просто начнут заново. Этой ночью они могут заниматься друг другом сколько захотят.       — Кажется, я сейчас.       — Давай… — парень толкается бёдрами в ладонь Фрикса, в динамичную тесноту и слышит тот самый стон, принимающий форму его собственного имени. Семя растекается по черной футболке длинной, молочной струёй. Это тоже часть Гона, Гон пометил его — думает Киллуа, с силой надавливая на уздечку. Сам он кончает порциями, заливая их кисти, запястья и тёмное покрытие пола.       Дыхание приходит в норму не сразу. Фрикс до сих пор пылает, как угли в костре, и находится в лёгком подобии транса. Киллуа мягко отстраняет его, чтобы стянуть перепачканную одежду и вытереть следы. Футболка отлично справляется с задачей. Когда они, не сговариваясь, перемещаются в спальню, Гон снова готов.       Сводит с ума ощущение, будто им предназначено трогать друг друга, каждой частью сходиться в идеальный пазл. Лицом к выемке шеи, губами к губам, ногами вокруг узких бёдер. Горячо, горячо, смешались запахи и голоса. Им не нужно прибегать к проникающему акту, достаточно рук и медленного, ритмичного качания. Киллуа сжимает в пальцах черные волосы. Киллуа просит: «Не останавливайся». И они тонут друг в друге, привыкая быть единым целым опять и опять.       Потом, измотанные до предела, долго лежат в пустоте комнаты, остывая под потоками ночного воздуха из приоткрытых окон. Темнота прячет смущение, и в глубине души Киллуа рад, что единственный уличный фонарь сломан. Гон гладит его по щеке, перебирая белые пряди до тех пор, пока не начинает проваливаться в сон.