Магазинчик взрослых развлечений

      В июле воздух тяжёлый, отчётливый: его мутное дрожание замечаешь над раскалённой землёй ближе к полудню, когда всё вокруг лишено спасительной тени. Он липнет жирной, удушливой влагой к волосам и лицу. Хочется снять с себя лишний слой кожи вместе с одеждой, только бы полегчало. Киллуа вытирает со лба крупную каплю пота и в бессильной злобе смотрит на кондиционер. Чёртова коробка не работает. Первая попытка включения, она же последняя, вызвала ужасающий гул откуда-то из глубин этой шайтан-машины, после чего квартиру заволокло едким дымом и матерными ругательствами со стороны ее жителей.       — Я позвонил в ремонтную компанию, но они приедут только завтра. Слишком много заказов.       Гон разводит руками, плюхаясь в кресло напротив. Взгляд полон грустного сожаления, будто и зной на улице, и внезапная кончина сплит-системы исключительно его вина. Это не так. Каждый год, в седьмой день седьмого месяца жизнь преподносила Киллуа очередной пакет неприятностей. Скверная погода, сломанная техника, глупые травмы и проблемы в семье — лишь малая часть пунктов чёрного списка. И чем ближе он к «волшебной» дате, тем больше пинков судьбы получает под зад.       — Ничего другого ждать не приходится. Лето ведь, самый сезон. Уф, ненавижу жару! — щёлкнув кнопку вентилятора, Киллуа выставил шею в ожидании прохлады. Ничего не произошло.       — Кажется, он тоже сломан…       — Да что за блядское восстание машин! Сдам на запчасти!       От удара ногой вентилятор рухнул на пол и потерял часть защитной решетки. Похоже, этот раз не станет исключением. Череда многолетних проб и ошибок позволила Киллуа сделать выводы: чем ниже ожидания, тем меньше отдача. Поэтому он старался игнорировать проклятое число календаря так усердно, что почти забывал про знаковый день, день собственного рождения.       Ничего не подозревающий Фрикс ткнул носком покорёженное железо.       — У меня идея. Если надежды на домашнюю прохладу нет никакой, почему бы нам не выехать за город? Возьмём палатку, спальники, вкусной еды и проведём отличную ночь где-нибудь у водоёма в лесу.       Предложение звучало заманчиво. Пусть летний туман под утро вымочит их насквозь, а назойливые комары искусают с головы до пят, вылазка с Гоном куда лучше унылого сидения в четырёх стенах. К тому же, ему никто не говорил про седьмое июля.       — Всё необходимое займёт много места. С нагруженными рюкзаками далеко не уйдёшь. Поэтому два вопроса: куда мы собираемся и на чём доберёмся?       Гон задумчиво хмурит лоб, выискивая нечто важное в телефоне. Кажется, спонтанная задумка вызвала в нем невероятный энтузиазм.       — До того, как мы съехались, я нашёл отличную рощу для рыбалки. Километров шестьдесят отсюда, так что пешком не вариант. Секунду… Алло? Привет, Леорио! Ты мог бы одолжить мне машину до завтра? Хотим провести немного времени на природе. Да, с ночёвкой.       Киллуа чувствует, что должен присесть. У Паладинайта, врача по призванию и еврея по духу, Range Rover Sport — не тот автомобиль, который дают другу месить грязь по болотам. Но и здесь харизма Фрикса творит чудеса.       — Вдвоём, больше никого. Ха-ха, обойдёшься. Тогда я заеду на такси через часик, хорошо? Спасибо тебе огромное!       Гон обрубает звонок и расплывается в победной улыбке.       — Ну вот, никаких проблем. Легче, чем я думал.       — Он согласился?!       — Ага, почти сразу. Наверняка решил, что мы будем заниматься чем-то неприличным. Радуется за наши отношения.       Не первой свежести носки, найденные рядом на полу, пролетают мимо цели. Киллуа раздражённо фыркает.       — Вы оба идиоты.       К беспардонной прямолинейности он так и не привык. Временами Гон смеётся совсем по-детски, выглядит невинным, будто стесняется сказать слово «жопа» при взрослых, а потом выдаёт очередной перл из разряда «что естественно то небезобразно». На днях Курапика поперхнулся чаем, когда он спросил, существуют ли определённые роли в гей-паре или это всего лишь расхожий стереотип.       Пока Фрикс бегал по комнатам в поисках необходимых вещей, Киллуа размышлял, анализируя ситуацию. Они теперь вместе, а значит, рамки отношений гораздо шире привычного. Конечно, Гон старается делать упор на ментальную связь, ничего не требует и ни к чему не принуждает — ждёт следующего шага от него как доказательства взаимности. Но что, если Леорио близок к правде? Они могли бы посвятить эту ночь друг другу, перейти на следующий уровень, так сказать. Неплохая схема праздника.       — Эй, ты чего завис? Собирай одежду, запасные носки и куртка обязательны.       — Да иду я, иду! Задумался немного. Вечно ты как мамочка.       — Папочка, раз уж на то пошло.       Киллуа подскакивает и несётся в сторону шкафа, молясь, чтобы пылающие уши не отсвечивали на таком расстоянии. Боги, какой же он испорченный.       Среди чистых джинсовых брюк нет ни одних подходящих, а спортивные слишком тонки, и приходится натягивать песочные карго Гона с десятком отделений на каждой стороне. Благо, сидят хорошо. Под стопкой футболок лежит серебристая пачка, которую он прихватил с работы неделю назад. Так, на всякий случай. Киллуа таращится на нее несколько секунд, вертит между пальцами с ноткой сомнения: взять или не взять?       — Киллуа, я готов! Помочь тебе со сборами?       В условиях паники тело реагирует само по себе, и вот заветная коробочка падает на дно одного из многочисленных карманов. «Уже помог» — думает Киллуа, смущённо переминаясь с ноги на ногу.       — Не надо. Что насчёт еды? Заедем в магазин по дороге?       — Думаю, да. Сейчас я быстро смотаюсь за машиной, и можно грузить вещи. Палатка собрана, а вот спальники и походные котелки лежат где-то в завалах балкона. Займёшься?       Хорошо, что Гону достаточно кивка. Киллуа сглатывает и отворачивается, ощущая себя тонким стеклянным листом, за которым и мысли, и намерения видны как на ладони. По Фриксу никогда не скажешь, думает ли он о чём-то подобном. Киллуа незаметно гладит пачку сквозь ткань — на месте. Лучше быть немного помешанным и самонадеянным, чем прогадать с подготовкой.       — Тогда я на тебя надеюсь. Скоро вернусь! — раздался громкий хлопок двери, после чего квартира затихла. Без ежеминутного присутствия Гона сортировка вещей казалась занятием пустяковым и шла куда успешнее. Не нужно думать о взглядах, направленных со стороны, не нужно себя одёргивать, боясь по привычке втянуть запах майки со стула, куда Гон бросает ее после однократной носки. Киллуа готов был расстаться с жизнью, если он когда-нибудь увидит этот постыдный ритуал.       Походные принадлежности по закону мирового свинства обретались в самом дальнем и пыльном углу, лезть туда пришлось через ящик с инструментами, велосипедную раму и десяток банок с домашним вареньем. Чихая от пыли, Киллуа достал всё необходимое. В числе прочего нашлась дорожная аптечка, и ему сразу вспомнился точно такой же день два года назад. Они с Иллуми чуть не убили друг друга: брат потерял пару зубов, а ему достались переломы рёбер в нескольких местах. Мать закатила истерику.       Разозлится ли Гон, когда узнает? Расстроится ли, что собственный парень предпочёл скрыть от него такую дату? В любом случае, Киллуа давно отвык от поздравлений, подарков и приятных вещей — его день рождения всегда заканчивался плохо. Если молчать, он спасёт их обоих, оградит от негласных традиций семьи Золдик и дурных закономерностей.       Гудок машины под окнами настойчивый, весёлый. Даже не глядя, Киллуа подхватывает рюкзаки с сумками. Какой-то вояж супружеской пары получается, эдакая уютная рыбалка на выходные. Странно, что всё это по-настоящему.       — Вот и я. Спальники нашлись? — Фрикс скачет по лестничной клетке, даже не сбив дыхания. Только щёки красные от жары.       — Нашлись. Ещё я взял походную тару, миски-ложки всякие, небольшой топор и спички. Полотенца тоже взял, мало ли.       — Отлично! Давай мне… — тяжёлый багаж мигом оказывается в его руках, и Киллуа вынужден идти налегке. После выздоровления Гон то и дело пытался доказать свою трудоспособность через силовые подвиги неизвестно кому, неизвестно зачем.       — Может, и меня заодно прихватишь? Вдруг тебе мало.       — А что, могу! Иди-ка сюда.       Не распознав язвительной усмешки, Фрикс перехватывает его поперёк туловища и кладёт на плечо. С натугой, конечно, учитывая общую массу. Киллуа стучит по колючей голове и страшно матерится до тех пор, пока не получает увесистого шлепка по отставленной заднице.       — Ты охренел совсем?!       — Сдача с игрового бара.       Пропуская мимо ушей остальные любезности, Гон медленно идёт вниз, прямиком к выходу. А там — местные пенсионерки, лавочная мафия в полном составе. Глаза навыкате от культурного шока, рты пораскрывали. У одной того и гляди вставная челюсть погулять вылетит. А Фрикс ничего, здоровается, хохочет, будто носить мужиков на плечах для него дело обычное. У самого автомобиля Киллуа возвращает себе право стоять на ногах.       — Я убью тебя, так и знай.       — По-моему, тут должно быть другое слово. Поможешь вещи в багажник закинуть?       — Точно убью.       Слаженно и бодро они грузят в машину весь багаж, периодически отвлекаясь на шепотки про распущенную молодёжь и упадок нравственности. Жильцам панельного дома будет что обсудить.       Путь из города лежит через красные светофоры, колонны автомобилей, через пыльное марево далеко за сетку спальных районов. В гипермаркете они закупаются продуктами, водой и, по настоянию Киллуа, репеллентным спреем. В любой компании кровососущие насекомые выбирают его. «Просто ты сладкий, ешь слишком много сахара» — невзначай кидает Гон, выворачивая с парковки обратно на оживлённое шоссе. Хочется возразить ему, да лень. Жара забирает всю влагу с языка, к тому же, только на завтрак Киллуа уничтожил целую гору пирожных.       — Знаешь, сегодня подходящий день. Вернее, ночь, с шестого на седьмое июля. Гон смотрит на него искоса, чтобы не отвлекаться от дороги. Загадочная полуулыбка способна развить паранойю в ком угодно, и Киллуа хватается за карман.       — Ты о чём? Для чего подходящий?       — На родине тёти Мито до сих пор отмечают праздник летнего солнцестояния, очень старый. Пару раз в детстве мне удалось на нём побывать. Люди собирают лечебные травы, купаются в реках. Принято всю ночь проводить на природе, развлекаться. А вот спать нельзя, якобы местная нечисть гуляет на свободе и может тебя утащить.       — Никогда о таком не слышал.       Пейзаж снаружи меняется: редеют цветные высотки, вместо них по обочинам растут придорожные кафе и бесформенные груды шиномонтажек, но вскоре и они исчезают, проглоченные зелёной волной бескрайнего поля.       — А ещё принято жечь костры и прыгать через них.       — Зачем? — Киллуа не в силах понять, какая нужда заставит человека жариться у огня в такую духоту. Или того хуже, над ним скакать.       — Согласно народным поверьям, так ты очищаешь своё тело и дух. Ну, а кроме прочего это весело! На Ивана Купала все радуются солнцу, плодородному лету и много играют. Есть даже специальные обряды, мне тетя рассказывала.       За окном тянется шелковистая нива, маки в ней полыхают и гнут тряпичные головы низко-низко, путаясь среди колосьев. Праздник урожая, значит. Есть в этом нечто магическое, архаичное — пожалуй, такая традиция могла сохранить себя лишь в глухой деревне. Нет смысла в травах и кострах среди каменного мегаполиса.       — Расскажи и мне.       — Хм, дай подумаю… Например, часто водят хороводы вокруг большого костра, поют песни, поджигают факелы, а потом идут к реке или озеру. Тут самое интересное: факелы нужно в воде потушить, якобы так происходит свадьба огня и воды. После этого можно купаться.       — Ого, магия какая-то! Звучит интересно.       — Ещё венки плетут и на них гадают. Если венок положить в воду, то можно встретить свою любовь. У каждого цветка особенное значение.       Гон так увлёкся, что стал жестикулировать то одной, то другой рукой. Воспоминания детства плясали в его глазах золотыми искрами, и Киллуа сразу представил: вот Мито ведёт крошку Гона к костру или воде, а там — цветы. Сплошной поток из трав и свечей, и надежд каждого человека в деревне. Она говорит обо всем вокруг, а слова похожи на добрую сказку. Возможно, Киллуа ревнует к этим воспоминаниям. Ну, самую малость. Он тоже хотел бы стоять рядом, задавать наивные вопросы и смотреть, смотреть, смотреть. Отпечататься в жизни Гона не через двадцать лет, а с начала, с нулевой отметки. Будто они знали друг друга всегда.       — Ты скучаешь по тому месту?       — Немного. Мы уехали, когда мне исполнилось девять. Но я не пробовал возвращаться, потому что детская память видит мир более красочным. Если разочаруюсь, то сломаю этот образ.       Киллуа подпирает щёку, глядит, как мимо проносятся стройные колонны тополей — ему нечего сказать. Но Гон не ждёт от него слов. Впереди между холмами видна голубая лента, тонкая змейка реки.       Они сворачивают с трассы на каменистую дорогу, сплошь изрытую ямами и следами тракторных колёс. Плети люцерны бьются в окно, повсюду сея листву и запах скошенного луга. Прохладнее, чем в городе.       — Нужно проехать глубже в лесополосу, держись. Чуть-чуть покачает.       — Любишь ты преуменьшать, что касается дискомфорта! Чувствую себя конным наездником без седла. Не жопа, а сплошной синяк!       Фрикс хохочет и жмёт на газ, проскакивая очередную канаву. Кое-где заметны топкие пятачки — земля вокруг поросла камышом, в тени которого бодро голосит лягушачий оркестр. Пёстрое полотно поля заткано цветами, Киллуа знакомы некоторые из них. Вот жёлтый лютик, вот стыдливые, нежно-розовые вьюнки и роскошные мальвы почти в человеческий рост. Среди колокольчиков встал бурный кипрей, его малиновые свечи исходят ароматом терпкого, зрелого мёда. Дикие подсолнухи смотрят в небо щербатыми лицами.       А за полем — роща, торжественно-изумрудная в лучах коронованного солнца.       Охнув от красоты, Киллуа жмёт нос прямо в стекло, пытаясь рассмотреть получше и запомнить побольше. Крупная кочка вышибает из него лишнее любопытство, даря Фриксу новый повод для смеха.       — Откуда нетерпение? У нас в запасе целые сутки.       — Перед собой смотри. В кои-то веки залип на пейзаж, а ты ржешь! — выдав лёгкий щелчок по уху, Киллуа шутливо кривится.       — Ай! Ха-ха, ты такой милый, когда злишься…       — Дурака кусок. Так думаешь только ты.       Машина ныряет в густой полог деревьев, мягко катится по траве до самого берега. Под защитой лиственных крон ей самое место. Теперь нужно выгрузить сумки, приготовить палатку и собрать дрова до наступления вечера, иначе заблудишься в лесной темноте. Пока заняты делами, не разговаривают — отработанная техника совместного труда, рассчитанная на результат. Спальной территорией Гон выбрал полянку у молодого дуба, а костёр устроил ближе к опушке, предварительно сняв пласт земли с помощью лопаты. Ветки сложили колодцем, чтобы дольше горели. Пледы расстелили на безопасной дистанции.       — Можешь порыбачить, если охота. Справа, за кустами тихая заводь, там могут быть лещи или даже сом! — Фрикс тычет в сторону реки с ребяческим азартом.       — А ты? Не пойдешь?       — Я присоединюсь позже, хочу сделать кое-что.       И снова таинственная улыбка. Киллуа хмыкает, закидывая удочку на плечо: нет смысла расспрашивать, только ждать. Облака на горизонте уже не белые, их брюшки потяжелели и окрасились в металлический лиловый.       Странно. День выдался спокойным, даже приятным, вовсе не похожим на канун его дня рождения. Впервые рядом нет никого из злополучной семейки. Впервые можно провести время с человеком, который дорог по-настоящему. Киллуа смотрит в воду на второго себя, прозрачного — этот парень чертовски счастлив, ведь он не одинок. Тоже впервые. Яблоко солнца вот-вот упадёт за косматый холм.       Клюёт скверно, то ли из-за жары, то ли из-за личных пристрастий местной рыбы к еде. Заменив кукурузу живой наживкой, Киллуа делает новый заброс поближе к камышам. Рокот течения мягок и тих, и пурпурные краски заката плещутся в заводи акварелью у босых ступней. Сказочным русалкам такая заводь пришлась бы по нраву: сиди на коряге да звёзды считай, поднимай в воздух тысячи брызг. Будь он русалкой, так бы и сделал — думает Киллуа, проваливаясь в сладкую дремоту. Ему снится подводный сад и камни, чешуя, ярче золотых монет и белоснежные, острые лепестки кувшинок. Того и гляди, порежешься. Чья-то песня слышна в глубине, но слов не разобрать. Вместо слов — шаги вдоль берега и ласковый голос Гона.       — Эй, соня… Я ведь говорил, что спать сегодня не положено.       Он касается волос, рассеивая наваждение. Киллуа бодает тёплую ладонь, точно кот, и сразу приходит в себя.       — Рыбы убаюкали, ленивые засранцы. Где ты пропадал?       — Прости, прости. Я завозился со стеблями, напрочь забыл, какие куда вплетать. Два испортил, но третий выглядит вполне достойно. Это тебе.       Из-за спины у Гона появляется венок, круглый и пушистый от зелени. Ветка папоротника в нём обнимает васильки и светло-сиреневые зонтики цветов, неизвестных Киллуа. Трудно поверить, что он создан мужской рукой. Впрочем, пальцы Гона только кажутся неуклюжими, а на деле ловки и приятны.       — Р-разве венок не в реку бросают? — заикаясь, Киллуа ищет глазами безопасную точку, но находит сияющее лицо Фрикса. Попался.       — Только для гадания, а мне гадать не нужно.       Гон опускает цветочный обруч ему на голову и чуть-чуть наклоняется, даря поцелуй одной из пылающих щёк. Исступленное чувство нежности такое огромное, горячее, что хочется кричать: «Губы, целуй меня в губы!» Но Гон не целует, даже отодвигается немного, чтобы лучше видеть итог собственного старания.       — Тебе очень идёт, Киллуа. Знаешь, я…       Поплавок ныряет на дно с громким «буль», едва не утянув под воду незадачливого рыбака вместе с удочкой — та гнётся коромыслом от натяжения и угрожающе скрипит.       — Давай, давай, тащи! Ты сможешь! Ну и здоровенный попался! — Гон крепко держит снасть, пока Киллуа крутит катушку. Мощные рывки лески заставляют их копать землю пятками в поисках опоры. Ближе к поверхности рыба молотит хвостом как безумная, но серебряный бок уже блеснул сквозь водяную линзу. Ещё одно усилие, и громадина приземляется на траве.       — Что за чудовище такое? — Киллуа дышит взахлёб, пока Гон оценивает пойманную добычу около метра длиной. У рыбы крупное тело с зазубренным плавником и чешуйки в чёрной кайме, каждая отдельно.       — Сазан. Отъелся за лето, жадина. В нём килограммов пятнадцать!       — Уф, тогда с рыбалкой мы закончили. Его ведь хватит?       — Ага, запечём на решетке! Я уже и огонь развёл и вино достал, так что пора возвращаться к лагерю.       Подцепив монстра за жабры, Фрикс весело топает впереди. На пышной луговине ветер, и море зелёного смыкается вокруг них дурманящим ароматом. Подобно маяку, костёр указывает путь сквозь темноту июльской ночи. Всю дорогу нет покоя. Руки трогают венок, ощупывают листья и лепестки, будто происходящее — всего лишь отголосок волшебного сна. Гон собирался сказать ему что-то.       Ужинают под уютный треск поленьев и свист совы, шуршащей где-то в ветвях высоко над ними. Иногда Киллуа бросает взгляд в надежде, что их разговор продолжится, иногда замечает взгляд на себе, но не такой, как обычно. В глазах Гона непоколебимое, почти буддийское спокойствие. Ему нравится рассматривать эту ритуальную корону в волосах, нравится молчать, так что в итоге Киллуа теряет остатки терпения.       — Ты не договорил на берегу. Что значили те слова насчёт гаданий?       — Ну, понимаешь… Венок кидают, если ищут, а я никого не ищу. Я уже нашёл. Встреча с тобой — лучший день в моей жизни. Когда мы вместе, я чувствую себя дома. Спасибо, Киллуа.       Кажется, будто сердце лопнуло, и это тепло в грудной клетке вызвано потоками крови. Он умрёт прямо здесь. Как странно, что боли нет. Под рукой ковёр из клевера, Киллуа жмёт его в отчаянной попытке собраться.       — Нечестно. Почему ты с лёгкостью произносишь такие вещи? Я тоже рад, что мы встретились. Это я должен благодарить тебя за всё.       Гон продолжает, не заметив мучений собеседника. Теперь его глаза устремлены в рыжее пламя, в раскалённую топку углей и искр, отражённых широким зрачком.       — Там, у реки, ты был такой… невозможный. Я смотрел на тебя, на волосы, усыпанные синими цветами и не знал, что хочу сделать. Любое движение могло стать ошибкой. Я и сейчас не знаю, потому что боюсь, ведь я уже столько раз переходил черту без твоего согласия. Вдруг ты разозлишься, разочаруешься…       — Этого не будет.       — Вдруг захочешь уйти?       В необъяснимом порыве Киллуа толкает его на землю. Подобные исповеди жестоки своей откровенностью. Разве нельзя вовремя замолчать? Он садится сверху и берёт в ладони глупое, растерянное лицо. Гон так шокирован, что почти не дышит.       — Я не уйду, пока ты меня не прогонишь.       — Обещай.       Поцелуи удобнее слов, и между ними редко случаются паузы. Разве что короткое «обещаю» вспыхнет на губах и утонет среди звуков костра. Удивляясь собственной решительности, Киллуа тащит майку с горячих плеч Гона. Они так тесно прижаты друг к другу, что голова кружит каруселью. Только бы не упасть. Их пальцы сходятся, переплетаются замком в странном желании преодолеть физическую оболочку тела. Жаль, что людям не дано становиться едиными хотя бы на мгновение, смешиваться, совпадать до последней клетки, где один — естественное продолжение другого.       Фрикс протягивает руки к венку, чтобы спасти хрупкое чудо до абсолютной гибели. Киллуа считает это логичным: он надевал, значит, ему и снимать.       — Послушай. Я хочу сделать это сегодня, сейчас.       — Ты имеешь в виду…       — Загляни в карман моих брюк, правый сбоку.       Когда пачка презервативов оказывается у Гона, тот мгновенно краснеет до кончиков ушей. Зрелище настолько редкое, что Киллуа готов повторить нечто подобное и в следующий раз.       — Получается, ты взял их до поездки. А вот я совсем не подумал. Погоди, как давно…       — Не вздумай спрашивать! — указательный палец обрывает вопрос на полуслове, прижавшись к губам. Так безопаснее. Киллуа знает, что похож на один из розовых угольков костра, весь из жара и пульсации, и это вовсе не предел. Гон послушно молчит, позволяя ему устроить ноги комфортным способом. А потом медленно, с явной демонстрацией, обводит фалангу языком. Ни капли прежнего покоя во взгляде, только оранжевый, шальной огонь — Киллуа готов поклясться, тут не обошлось без магии.       Гон невероятно хорош в ярких отблесках. Гладкая бронза шеи и плеч, и влажная кромка рта, вбирающая пальцы снова и снова. Точно завороженный, Киллуа не в силах остановить это. О, как приятны его прикосновения, его язык, губы, его руки, снимающие одежду! Разве так бывает? Разве может единственный человек во всём мире заменить целый мир?       Хочется большего, непонятно, чего. Обнимать — обеими руками, тянуть жёсткую щётку волос и целоваться, глубоко, с нажимом, с каким-то жадным элементом борьбы. Гон держит его за бёдра, принимая каждое несмелое движение, без спешки, без лишнего натиска. Пусть в штанах давно узко и мокро, Киллуа нравится растягивать момент.       Все источники, которые он читал, твердили: первый секс редко выходит приятным. Два человека должны преодолеть стыд, неловкость, отсутствие опыта и некоторую боль, иногда. Киллуа плевать на боль. Очень скоро расстояние между ними исчезнет, и они станут близки настолько, насколько позволят их твёрдые, ограниченные тела.       Когда Гон впервые делает толчок, направляя его, Киллуа испытывает нечто похожее на щекотку, сладкую, томительную. Вроде свободного падения на качелях в точке невесомости. Кости ниже пояса кажутся тяжёлыми, и горячая ломота внутри заставляет искать ещё, повторять это чувство множество раз. Качаться на бёдрах Гона, пока тот не спрячет лицо в ложбинке его шеи и не начнёт шептать что-то быстрое, умоляющее — Киллуа не слышит, что именно. А потом его с ловкостью кладут на лопатки.       Вокруг головы трава, ночное небо смотрит сквозь деревья. Гон осторожен до абсурда, смертельно нежен: выцеловывает пальцы, ладони, плечи и живот, будто задался целью пройти каждый сантиметр обнажённого тела. Так эротично и так раздражающе. Неужели он до сих пор способен терпеть? Киллуа упирает стопу ему в грудь, решительно отстраняя.       — Что-то не так?       — Разденься. Не хочу быть единственным голым человеком на всю округу.       Гон кивает, спешно избавляясь от брюк и белья. Руки у него дрожат, да так, что не сразу находят пуговицу. Какой контраст с первой встречей, когда он запросто, без стеснения пришёл в магазин. Это льстит и вызывает острую потребность подлить в огонь немного масла.       Киллуа берёт себя за колени и медленно, чертовски медленно разводит их в стороны. Он не знает, работают ли такие вещи между парнями, уместен ли жест и откуда в нём самом взялась необходимая смелость. Он делает, потому что хочет сказать: я доверяю тебе всё, что у меня есть, всё, из чего состоят мои чувства. Возьми.       Фрикс выдыхает так, будто его ранили. Прижимается губами к ногам, ниже и ниже, совсем близко к паху, где пульсируют ветви артерий. Киллуа боится, что он использует рот — тогда они быстро закончат, не добравшись до главного. Пустые опасения. Гон достаёт из серебристой пачки один презерватив, чтобы надеть на пальцы. Отличная идея, ведь так можно заменить недостающую смазку и растянуть внутри как следует.       — Киллуа, скажи, если будет больно. Я остановлюсь.       — Только попробуй.       Гон склоняется над ним, уперев свободную руку в ковёр из клевера. Они шли к этому долгое время. Боялись неизвестно чего: провала или ответственности? Теперь привыкли, прикипели, проросли корнями без шанса на попятную, прошили друг друга насквозь, и между ними нет места глупому страху.       Когда пальцы проходят в него, Киллуа ощущает лёгкое жжение. Не слишком больно, не слишком приятно. Странное чувство, но оно лучше серой пустоты, что заполняла его годами. Гону нравится смотреть прямо в лицо, искать зрительного контакта в ответ на каждое действие. Он уже не так терпелив. Толчки длинные и напористые, и нужно делать над собой усилие, чтобы разобрать мягкий гул его шёпота над ухом. Тело бросает то в жар, то в холод, то прошибает тонкой судорогой от пупка вниз. Дотронься, и всё взорвётся.       Киллуа тянет руки, чтобы без зазрения совести повиснуть на атласных плечах. Поцелуи сотканы не из лёгких касаний, не из губ, а открытых ртов, будто оба слишком голодны для привычной ласки. Если увлечься играми с языком, забываешь о стыдливой тяжести в кольце мышц. Или он просто привык? Киллуа поднимает таз на пробу, наугад, и встречное движение Гона высекает искры в его сознании.       Наверное, он был громким, потому что Гон вынул оба пальца, застыв с самой тревожной миной, на которую способен.       — Ты в порядке? Мне перестать?       Вот дурак. Люди не издают таких звуков от боли. В наказание за бестолковость Киллуа кусает его в шею, оставляя влажный малиновый след, проговаривая вслух единственную, невероятно навязчивую мысль.       — Сделай это снова, только не пальцами.       Кажется, Фрикс готов потерять сознание, настолько бледными выглядят его скулы. Он по-прежнему нервно дрожит, и Киллуа приходится отобрать маленькую квадратную упаковку, чтобы вскрыть ее самому. Дальше как в нудных лекциях Биске: достать презерватив, сжать кончик, чтобы не осталось воздуха, другой рукой плотно раскатать по длине. Чёрт побери, этот трёп действительно ему пригодился!       Гон наблюдает за каждым жестом, прикусив губу. Должно быть, трудно держаться в точке кипения долгое время. Киллуа сам раскалён до предела и неизвестно, сумеет ли вынести хоть несколько настоящих фрикций. Если они будут так же хороши, как последняя, пиши пропало.       Лечь на спину, дышать. Смотреть на Гона, на то, с каким возбуждением он раскрывает его, подхватывая под колени. В чернильное небо пришла луна, золотая, полновесная — в её сияющем нимбе меркнут россыпи звёзд. Закрыть глаза, превозмогая несколько секунд мышечных спазмов и впустить. Целиком, до упора, до текучего жара в глубине живота. Гон твёрдый и горячий — Киллуа чувствует это даже сквозь латекс и непроизвольно сжимается. «Останься, останься во мне.»       Никогда прежде ему не доводилось испытывать что-либо подобное. Будто достиг предела (возбуждения, нежности или другой силы) и познал, что никакого предела нет. Чем больше расточаешь, тем больше прибудет. Ты — вскрытый источник, неисчерпаемая жила, с которой нельзя совладать.       — Киллуа, прошу тебя… Не так сильно. Я не могу двигаться.       В голове туман. Они снова вернулись к поцелуям, и воздуха не хватает. До чего тесно, сладко, невыносимо. Он Гона пахнет костром и травяными соками, мятным шампунем и чем-то таким, что заставляет сердце подскакивать к горлу.       Вдох-выдох. Расслабиться, дать ему свободы и гореть, гореть, гореть. Гон опустился на локти, так что его вес, всё его тело прижато к телу Киллуа. Первые несколько толчков осторожны и коротки. Раз, два, три — стучит по вискам, кончики пальцев свело в истоме. Четыре, пять — зреешь упругим, розовым теплом, и чувство совершенной заполненности подменяет собой целый мир.       Киллуа ведёт ладони вдоль загорелой спины, смелее, смелее, к ягодицам. Гон отзывается сразу, вливаясь прочно и крепко, как железо в магнит.       О Боги, здесь.       Точка острой пульсации на пути бедренного ритма. Распахнуться и стонать, заменить дыхание голосом, пока не охрипнешь. Любить свой организм, свою кожу, за то, что можешь чувствовать это.       Гон утробно мычит, стиснув челюсть в титанической попытке держаться на плаву. Хмельной, совсем одуревший от близости и жары. С каждой фрикцией его тело скользит вдоль мокрого члена, и Киллуа теряет контроль, оставляя царапины. Ноги свиты в замок как стебли праздничного венка.       Они почти готовы: оба пропитаны летом и солнцем, оба полны и вот-вот лягут каплями на ночной траве. Им дано любить друг друга под пологом леса, позабыв, что на свете есть кто-то кроме, что за рекой существует другая жизнь, а их яркое, драгоценное счастье — подарок Вселенной. Киллуа кричит, запрокинув голову. Кажется, что волшебство есть — в дрожащей темноте, в шелесте цветов у кромки луга, в том, как Гон зовёт его по имени, не разрывая объятий.       «С Днем Рождения меня.»       И опять: трепет, красные всполохи, белизна лодыжек на плечах. Можно играть, гладить Фрикса по скуле изгибом стопы, точно хвалишь его. В этом жесте много от поощрения, от ребяческих дразнилок и лёгкой, кусачей ревности. Киллуа не хочет, чтобы кто-то видел Гона таким. Кто-то, кроме него.       Поцелуи в ноги совсем интимные, по ступне, по пальцам, по голубоватым линиям вен. Гон делает это, не нарушая темпа. Сейчас он весь на виду, гибкий, сильный, охваченный желанием. Любуйся и скандируй про себя — не отдам, никогда, никому. Больше ничей, только мой, мой…       — Мой.       Киллуа кончает в кулак, чувствуя финальные, оттянутые рывки. Нет, третьего захода ему не пережить. К счастью, Фрикс падает рядом, сминая плед и брошенную в беспорядке одежду.       — Знаешь, я с ума схожу, если ты говоришь такое.       — А ты не слушай. Просто вырвалось.       Звуки сбитого дыхания теряются в треске костра, и древесная мгла гудит от насекомых. Интересно, далеко ли разнеслись голоса?       — Гон.       — М?       — Это было… великолепно.       — Ты был великолепным, Киллуа. Я думал, разрыдаюсь от восторга, всё время боялся сойти с дистанции.       — Хм, да. Пожалуй, еще никто не отмечал свой четвертак с таким же размахом. Первый опыт бывает удачным, оказывается… Ой! — ляпнув лишнего, Киллуа запоздало шлёпает себя по губам. После оргазма он слишком болтлив, надо взять на заметку.       — Что?       Вкрадчивый тон не предвещает ничего хорошего. Перевести тему вряд ли получится, а значит, пора валить. Предлог, ему нужен предлог.       — Пойду-ка я к воде. После всего, чем мы занимались, не мешает искупаться.       — Киллуа…       Колени предательски дрожат, и встать получается не сразу. Твою мать, он не придумал сносного оправдания на случай, если правда всплывёт. Не хватало нарезать круги по полю, спасаясь от фриксовских воспитательных пиздюлей. Шаг, другой, и резво в сторону реки.       — Киллуа! Стой!       Судя по шуршанию пледа и топоту босых пяток, за ним погоня. Не оборачиваться, не сбавлять скорость. Злой Фрикс — быстрый Фрикс.       — Почему ты не сказал?! Почему… Да стой же! Получается, я тебя в твой день рождения…       Трава на бегу хлёстко режет ноги, но Киллуа готов расхохотаться от комичности. Наверняка они выглядят как два идиота. Луг закончился, впереди песчаная коса, а за ней — речка. Знать бы ещё, что делать, когда доберешься. Нет времени на хитроумный план, только надежда, что его не станут топить. Вода студёная, почти ледяная — Киллуа успевает зайти по щиколотки, когда живой тяжеловесный таран обрушивается со спины.       — Попался!       Они летят кувырком, барахтаясь среди тучи брызг и донного ила. Испуганные лягушки бросаются с берега под защиту густых камышей. Хлебать воду пополам с водорослями не очень-то приятно, и Киллуа отпихивает Гона мощным тычком в грудь.       — Вот скотина! У меня песок даже в ушах и… кхе-кхе! …других, менее доступных частях тоже.       Гон смеётся, заботливо убирая с его волос разный зелёный мусор.       — А на что ты надеялся? Уйти от меня по воде, как Иисус?       Укол прямо в цель. Река изначально была не лучшим вариантом для спасения, но он верил в удачу до самого конца.       — Иди на хрен. Ты слишком быстро бегаешь.       — Допустим. Вернёмся к вопросу: почему ты решил ничего не говорить?       — Не люблю эту дату. Всегда происходит что-нибудь дурацкое. Каждый год мой день рождения превращается в кошмар, и поэтому я его не отмечаю.       Гон хмурит лоб, производя какой-то сложный мыслительный процесс. Их отнесло на приличную глубину, и нужно сопротивляться течению.       — Если бы ты сказал, мы могли отпраздновать по-другому. Как захочешь. Наверно, мне не следовало…       — Замолчи! Я и так сделал, что хотел. Это было осознанным решением, ясно? На тебе! — Киллуа гонит волны одну за одной, и Фрикс вынужден нырнуть, чтобы тут же просунуть голову между его бёдер. Чувство такое, будто едешь на огромной черепахе. Не успев осмыслить происходящее, Киллуа поднимается из воды на чужих плечах в чём мать родила.       — Эй, пусти меня! Тут чертовски холодно!       — Ты сам виноват, первый начал.       — Задушу заразу!       — Ну, попробуй! — Гон снова ныряет, вынуждая его неловко балансировать одними руками. Борьба идёт с шумом и плеском, и никто из них не замечает движения в зарослях рогоза на той стороне реки.       — Да чтож вы, собаки, творите? Устроили игрища посередь ночи, всю рыбу мне распугали! Тьфу! — рыжая точка сигареты мелькнула и погасла под резиновым, видавшим виды рыбацким сапогом. Понесло горькой «Примой». Какой-то лохматый дед в камуфляже смотрел на них из кустов, яростно сматывая удочку.       Прежде чем по-настоящему удивиться, Киллуа падает с шеи в зеркальную речную гладь. Оно и к лучшему, учитывая неуместную теперь наготу. Можно спрятать в воде пунцовые щёки, пока Гон дружелюбно приносит извинения старому пню с мочалкой вместо бровей.       — Простите, мы не знали, что здесь кто-то есть.       — Шоб вас рак за жопу покусал! Никакого покоя… — нудное бухтение ещё долго доносится из зарослей, пока дед ищет тропу. Это внезапное приключение явно развеселило Фрикса: улыбчивый и румяный, он стоит по пояс в русле и сладко потягивается, глядя на светлеющее небо.       — Замёрз? Пойдем греться в палатку, у нас же чай в термосе. И Одеяла.       Киллуа выпускает носом стайку пузырей, мысленно представляя себя в роли бегемота. Над рекой клубится розовый, предрассветный туман. Да, сейчас бы рухнуть во что-нибудь мягкое. И тёплое.       — Как думаешь, дед много чего увидел?       — Разве что твою прекрасную задницу… Ай! Хватит драться!       — А всё из-за тебя! В наказание идешь за полотенцами.       Гон послушно выходит на берег и, почёсывая ушиб, топает по утренней росе в сторону лагеря. Отличный вид. Киллуа вздыхает и погружается в холодные волны с головой.