Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Золотая осень ушла в далекое прошлое, и теперь с неба сыпется не то мокрый снег, не то мелкий дождь. Я стою у двенадцатиэтажного здания гостиницы «Ленинград» на Пироговской набережной, прямо напротив крейсера «Аврора» и пытаюсь спрятаться под козырек над ступенями. Навесик узкий, и мне приходится встать на последнюю ступеньку и прижаться спиной к стеклянной двери. Как я мог забыть взять зонт? Я ведь в Ленинграде, а здесь дождь может пойти в любую минуту, даже при ярком солнце. За моей спиной слышится стук, и, обернувшись, я вижу недовольное лицо швейцара по ту сторону стекла. Он качает головой и машет мне рукой, чтобы я отошел дальше. Делать нечего. Я втягиваю шею в высокий воротник куртки и выхожу под мерзкую холодную изморось. Передо мной небольшая площадка, на которой толпится народ. Серые, черные коричневые плащи и куртки. Какие невообразимо скучные краски! На меня они наводят тоску и уныние, как и этот осенний снег с дождем. Я не рискую идти к ним. Боюсь, что моя дутая оливковая куртка и обесцвеченные до блондинистого состояния волосы будут смотреться в этой скучной толпе слишком вызывающе. Дождь усиливается, и через залитые водой очки я перестаю видеть людей. Они превращаются в размытую бурлящую темную массу, хлынувшую к бордюру, куда в этот момент подъезжает черная иномарка. Из нее выбрался высокий человек в черном и распахивает над головой большой купол зонта. Человек обходит автомобиль и открывает заднюю дверцу. Нет! Я должен это видеть! Я быстро расстегиваю куртку и пытаюсь протереть очки кончиком мягкого шарфа. Это не помогает. Помимо мокрых разводов на стеклах остаются теперь еще и ворсинки, которые еще больше мешают мне разглядеть человека, выходящего из машины. Я вижу только серое мешковатое пальто, темно-зеленый фетровый берет и яркий широкий шарф, которым обмотана шея. На несколько минут яркое пятно шарфа исчезает в серо-бурой толпе поклонников, и его передвижение я могу определить только по черному зонту, который, как пиратский корабль, плывет над головами. Видимо ОН дает автографы поклонникам. Я представляю его широкую и открытую улыбку, с которой он обращается к очередной барышне с вопросом: «Для кого подписать?» Эту улыбку я помню по фотографиям из заграничных журналов, которые мне привозил мой более удачливый друг-журналист. Ему посчастливилось не только смотреть на глянцевые обложки с живым богом, но и бывать на его спектаклях. Модная дутая куртка уже не может удержать холод ледяного дождя. Она пропиталась влагой насквозь. Кажется, что стылые капли впиваются прямо в голову и меня начинает колотить озноб. Нет! Хватит пижонить! Я снимаю пока еще сухой шарф и неумело накручиваю его на голову. Наконец-то! Из толпы фанатов выныривает уже знакомое яркое пятно, и услужливый телохранитель торопится за быстро идущим мне навстречу человеком, стараясь держать над его головой зонт. – Р-рудольф Хам-метович! – говорю я, запинаясь. – Я из газеты «Комильфо». Вы согласились дать интервью, и вот я… Видимо, я слишком близко подошел к живому богу. В мою грудь тут же упирается крепкая рука телохранителя. – Attends, Serge! (Подожди, Серж!) – слышу я тихий голос. – C'est à moi.(Это ко мне.) Я почти не вижу лица Нуреева. Только мешковатое пальто, яркий шарф и фетровый берет, из-под которого торчат седые волосы. Он разглядывает меня. Да уж… Представляю, какой у меня сейчас нелепый вид, в насквозь мокрой куртке, мутных очках и идиотской чалме на голове. Я вспоминаю фотографию, которую видел в журнале. Тонкие ниточки морщин вокруг прищуренных глаз, длинный тонкий нос, широкие густые брови, острые скулы и… улыбка. Яркая… Открытая… Уверенная… Улыбка Рудольфа Нуреева. Улыбка живого бога.