Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

– Возьмите полотенце! – мне в руки летит мягкая махровая тряпка. – Вы весь вымокли. – С-спсибо! – говорю я, заикаясь то ли от холода, то ли от волнения. – Пока не за что, – его голос тихий и немного усталый. Я чувствую в нем легкие нотки раздражения. Видимо, он хотел отдохнуть после репетиции, а его планы нарушил какой-то непонятного вида идиот. Первым делом я протираю очки. Мне очень хочется разглядеть моего спасителя, но… когда я водружаю их обратно на нос, в комнате его не оказывается. Я быстро просушиваю волосы полотенцем и протягиваю его огромному телохранителю. – Laissez vos vêtements! (Позвольте вашу одежду!), – говорит он мне. – Merci! – я отдаю ему в руки куртку и он, с легким кивком головы, удаляется из комнаты. В номере царит социалистический минимализм. Большой стол с четырьмя стульями, два мягких кресла, между ними журнальный столик, тумба, на которой стоит большой цветной телевизор. Пожалуй, только он и делает из обычного номера номер-люкс. – Обсохли? Я оборачиваюсь. Это он… Невысокий, поджарый, с той самой, растиражированной как икона стиля, растрепанной стрижкой. Нуреев…Правда, его вид несколько отличается от глянцевых обложек. Намного больше морщин, волосы сильно поредели и тронулись сединой. Взгляд усталый и недовольный. – Простите, Рудольф Хаметович, я нарушил ваши планы, – говорю, пытаясь куда-нибудь спрятать руки. Я чувствую себя неловко, а эти дрожащие руки мне определенно мешают. Сунуть их в карманы? Нет! Это будет чересчур вызывающе и нагло. Убрать за спину? Вдруг он подумает, что я от него что-то прячу за спиной. Может, сложить их на груди? Бред! Этот надменный жест аристократов перед ним будет явно неуместен. – Нэйл, наверное, совсем сошел с ума, если отдал мое интервью этой вашей… как ее? – он изящным движением поднимает руку и, сморщив лицо, начинает щелкать пальцами возле своего уха. – Газета «Комильфо», – напоминаю ему я, – молодежная. – Вот! – он хлопает в ладоши. – Молодежное комильфо! Нелепо. Не находите? – Рудольф Хаметович! – я понимаю, что сейчас он просто выставит меня вон, и от волнения тут же нахожу место рукам. Я начинаю нервно поправлять очки на носу и приглаживать мокрые волосы. – Пожалуйста! Не отказывайте в интервью! Оно очень важно для ленинградской молодежи! – Да вам и половину из того, что я скажу, не дадут опубликовать! – смеется он и немного по-театральному встряхивает редеющими волосами. – Вы ошибаетесь! Сейчас совсем другие времена! – начинаю пылко убеждать его я. – Свобода слова! Свобода выбора! – Да неужели? – вокруг его рта образуется крупная складка, и он хитро ухмыляется. – Правда! Вы давно не были в России и не знаете обо всех переменах, которые произошли, – снова пытаюсь я доказать свою правоту. – Вы еще совсем мальчик, – качает он головой, – вам дали свободу. Но вы даже близко не знаете что это такое! Я не был в России двадцать восемь лет. В этой стране может измениться все, но люди… Люди остаются прежними. – Старое поколение – может быть. Но молодежь совсем другая, – снова настаиваю я. – Не стану с вами спорить! – он поднимает руку в предостерегающем жесте, и я понимаю, что ему эта дискуссия неинтересна. – Значит, интервью? – его лицо за секунду меняется и он снова, как и тогда, на улице, начинает меня разглядывать с легкой ироничной улыбкой. – И для этого прислали неопытного юношу? – Мне двадцать семь лет, и я вполне взрослый мужчина, – хмурюсь я, а в душе досадую, что недавно сбрил трехдневную щетину, которая делала мое лицо более солидным. – Я дал бы вам не больше двадцати, – он обходит кресло, словно это его партнерша по сцене, скидывает с себя дорогой вельветовый пиджак, уходит в спальню и через минуту возвращается оттуда в цветастом восточном халате. – Не возражаете, если я буду одет немного по-домашнему? – спрашивает он и, не дожидаясь моего ответа, надевает халат поверх белой «водолазки». – Выпьете? – он пролетает мимо, обдав меня волной дорогого парфюма. – Или… вам не позволено со мной пить? – Мне никто не может запретить немного выпить с вами! – говорю я, и сам удивляюсь своей смелости. Глубоко в душе я побаиваюсь. Этого человека много лет считали предателем, изменником Родины, невозвращенцем. А вдруг до сих пор за ним следят? Вдруг вот в этом, на первый взгляд, безобидном горшке с каким-то растением спрятан микрофон, а там, за стеной, сидит человек в штатском и внимательно слушает наш разговор? Я неуверенно беру в руки протянутый мне снифтер с дорогим коньяком и сажусь в кресло, на которое указывает мне хозяин номера. – Итак… интервью… – Нуреев делает небольшой глоток из бокала и крутит его перед глазами. Я глубоко вдыхаю в себя воздух, намереваясь выпить все залпом, но его рука останавливает меня, – погодите! Так не пьют коньяк двадцатисемилетней выдержки! Имейте к нему уважение! Он ваш ровесник. – Я вообще не пью… – мямлю я, смущенно краснея. – Коньяк и не нужно пить. Его нужно смаковать! Им нужно наслаждаться! Его нужно вдыхать! – каждое свое слово он подтверждает изящным взмахом рук, и широкие рукава халата трепещут на них, будто крылья. – Для начала просто коснитесь его губами. Подарите ему поцелуй! Вот так… Чувствуете, как ваши губы обжигает страсть? А теперь возьмите его в рот. Совсем немного. Чувствуете, как он обволакивает нёбо? Как немного горчит на языке? А теперь проглотите и вдохните! Во рту остается непередаваемый букет вкусов. Взгляните через него на свет! Полюбуйтесь, как переливается прозрачный виноградный сок, выжатый в год вашего рождения! И только теперь его можно пить маленькими глотками. Я заворожен. Нет, не вкусом коньяка! Я заворожен им! Каждое движение, каждый взгляд, каждое слово может быть отдельным театральным номером. И я бы назвал этот номер «Змей-искуситель». Нуреев сейчас напоминает мне именно его. – Нравится? – хитро улыбается мне «змей». – Очень, – смущенно улыбаюсь ему я. – А давайте заключим с вами сделку! – вдруг восклицает Нуреев. От этих слов я немного цепенею. Неужели «змей-искуситель» реально хочет чего-то от меня? Интересно, чего? Я представляю, как человек в штатском за стеной радостно потирает руки, предвкушая громкое дело. Но я его не боюсь! И виной этому завораживающий танец рук Нуреева и несколько глотков коньяка.