Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Его появление было похоже на небольшое торнадо или ураган. Я не видел, как он вошел в дверь, но почувствовал его присутствие сразу. Головы посетителей повернулись в одну сторону, словно головки цветов в сторону выглянувшего из-за туч солнца. – Нуреев… – услышал я восторженный шепот. Я обернулся и увидел его… Рудольф легкой походкой шел через весь зал по направлению ко мне, изящно обходя стулья. На нем были обтягивающие вельветовые джинсы, водолазка и приталенный пиджак в тон брюк. Эта одежда делала его фигуру удивительно стройной и юношеской. – Здравствуй, мой дорогой Марк! – улыбается мне Нуреев, поравнявшись со столиком. – Очень рад тебя видеть! Я жму протянутую руку и удивленно смотрю на Рудольфа. Сегодня он совершенно другой. От вчерашнего дьявола-искусителя ничего не осталось. Его удивительная улыбка подкупает своей открытостью. Из-под широких растрепанных бровей лучится светлый и чистый взгляд. Он отодвигает стул и, плюхнувшись на него, вальяжно откидывается на спинку. Легкий взмах руки и кивок, видимо, предназначаются кому-то из знакомых в зале. Практически такого же жеста и взгляда удостаивается официант. Как только юноша подходит к нам, Нуреев почти нежно улыбается ему и мягким и сладким, как зефир, голосом говорит: – Мне, как обычно, дорогой! И водочки можно грамм двести. – И, обратившись ко мне, спрашивает, – доверишься мне в выборе блюд? – Бесспорно, – и в знак согласия даже поднимаю вверх обе руки. Я ожидаю каких-нибудь французских деликатесов, типа изысканной фуагра, или заячьего филе в сливочном соусе с шампиньонами. Но нам подают мясную солянку с солеными огурцами и маслинами, приправленную деревенской сметаной, с ломтиком лимона и отбивные с жареной картошкой. Из «французского» на столе оказывается только квашеная капуста «Провансаль», да и ту французским блюдом назвать было нельзя. – Странный выбор, – улыбаюсь я, пододвигая к себе высокую тарелку с супом. – Ты ничего не понимаешь во вкусной еде, мальчик, – улыбается мне Нуреев, с аппетитом поедая солянку с горбушкой свежего черного хлеба. – Чтобы ценить вкус еды, нужно сначала прочувствовать голод. – Что это значит? – не понимаю я. – Ты когда-нибудь испытывал настоящий голод? Не несколько часов. Не несколько дней. Месяцами? – спрашивает он, тряся над супом перечницей. – Так долго нет, конечно, – пожимаю я плечами. – А я ощущал его практически все детство, – говорит он, цепляя на палец немного сметаны из соусницы. – Знаешь, что было самым вкусным лакомством для меня? – я молча мотаю головой, любуясь, как он облизывает испачканный в сметане палец. – Вареная картошка. Такая маленькая, сваренная прямо в шкурке. А на сладкое – кусок свеклы. – Вы жили в нищете? – удивляюсь я, пытаясь представить этого холеного и изнеженного мужчину, поедающего простую вареную картошку. – Тогда в нищете жили все, – отвечает он, отодвигая пустую тарелку. – Я ненавидел ее с детства. Даже будучи ребенком, я знал, что так нельзя жить. Я очень любил маму и сестер, но меня раздражало, что родители не могут обеспечить нас всем необходимым. – Ваш отец ведь был военным? – я лениво мешаю сметану в тарелке, гоняя по краю ломтик лимона. – Он был воякой до мозга костей, – хмурится Рудольф. – Конечно, он любил меня по-своему. Таких, как я, называют у нас «арткы», последышем. Он мечтал, что я пойду по его стопам и буду военным, но, когда я изъявил желание заниматься танцами, он понял, что я никогда не оправдаю его надежд. Если до этого он хоть как-то проявлял ко мне свои чувства, то после того, как я начал танцевать, стал со мной даже немного груб. – Вам не хватало отцовской любви? – понимаю я и, наконец, пробую солянку. – Мне она была не нужна, – говорит он спокойно и пододвигает к себе тарелку с мясом и картошкой. – У него хватило ума нарожать четырех детей и не позаботиться об их существовании. Я презирал его за это еще больше, – он замечает, что я почти ничего не ем и хмурится. – Плохой аппетит говорит о том, что человек что-то скрывает. – Я ничего не скрываю, – улыбаюсь ему я, – простыл вчера под дождем. – Тогда нужно выпить водки! – он тянется к запотевшему графину и наливает из него в стопки прозрачную, как слеза младенца, жидкость. – Это немного отвлечет организм от хвори и расслабит ум. Выпейте, мой юный друг, и расскажите мне о своем детстве! Я делаю глоток обжигающей ледяной водки и закусываю ее квашеной капустой. – Вам интересно мое советское детство? – смеюсь я, морщась после водки. – У нас сделка! – подмигивает он и одним глотком осушает рюмку. – И да… Мне интересно знать про тебя все, как и тебе про меня. – Я даже не знаю, с чего начать, – пожимаю я плечами. – Моя мама – простая деревенская женщина. Мне всегда было трудно найти с ней общий язык. Даже в детстве мне было с ней сложно, поэтому я больше общался с бабушкой, папиной мамой. Папу я почти не помню. Родители развелись, когда мне было три года. Бабушка мне рассказывала, что зачинщицей развода была мама. Папа работал на хлебопекарном заводе. Получал немного, а маме хотелось достатка. Она постоянно пилила его. Говорила, что люди с работы несут в дом, кто что может, но папа был человеком честным и отказывался воровать. Мама подала на развод, отца уволили и он начал пить, а потом он женился на такой же пьющей женщине. Вот и все, что я про него знаю. А вот мама все это время искала себе удачную партию и десять лет назад нашла Леонида. – А какое у тебя было самое яркое событие в детстве? – неожиданно спрашивает он, отодвигая пустую тарелку и наливая еще водки. – Хм… Это было не событие. Скорее, это был человек. Человек-праздник! От водки мне действительно становится легче и даже приходит аппетит. Я съедаю солянку и набрасываюсь на мясо с картошкой. Нуреев с легкой улыбкой наблюдает за тем, как я ем, и ждет продолжения рассказа. Доев второе блюдо, я с удовольствием выпиваю еще немного водки и с блаженным чувством полной сытости откидываюсь на спинку стула. – Так кто это был? – спрашивает Нуреев, подзывая взмахом руки официанта. – Его звали Ника. Он был молодым скульптором, приехавшим из Кутаиси покорять северную Пальмиру. Ника был младше мамы лет на пять, поэтому они сначала встречались тайно. Мама отвозила меня к бабушке, а сама уезжала к нему в студию. Когда она возвращалась, я всегда чувствовал легкий приятный запах мужского одеколона, идущий от нее. Мама даже как-то помолодела и похорошела, встречаясь с молодым грузином. Потом Ника стал приходить к нам в гости. Мне было лет семь или восемь, когда он стал жить с нами. Всего за полгода, проведенных у нас, Ника дал мне больше, чем моя мама за семь лет. Осенью мы ходили с ним в парк и разглядывали разноцветные листья. Мы садились на берегу канала и подолгу смотрели в небо, наперебой фантазируя, на что похожи проплывающие облака. Зимой мы играли в снежки, и Ника учил меня кататься на коньках. Но больше всего я любил, когда он брал меня в мастерскую. Он был очень красивым. Ладно сложенным, с длинным, немного птичьим носом, большими карими глазами и улыбчивыми пухлыми губами. А руки! Вы не представляете, какие у него были руки! Я мог часами любоваться на них, когда он лепил что-то из небольшого куска глины. Они были похожи на неугомонных птиц, вьющих гнездо. Мама не поддерживала нашей дружбы. Скорее всего, она ревновала Ника ко мне, и часто ругалась и кричала на меня. – Ешь спокойно! Не елозь на стуле! – хмурилась она, хлопая меня по спине. – Не сердись на парня, красавица! – улыбался ей Ника. – Сегодня он мне помогал замешивать глину и немного устал. – Я очень рада, что вы хорошо провели время! – недовольным голосом говорила мать, ставя перед нами тарелки. – А я вот на работе была. Деньги зарабатывала! Да, в этот период с финансами у нас было плохо. Ника был свободным художником и тех денег, которые ему присылали родители из Кутаиси, хватало только на оплату студии и на материал. Я очень любил Ника. Он был для меня предметом обожания и почти богом. Я старался следовать всем его советам и даже перенял у него легкий грузинский акцент. – Потерпи, моя красавица, – обнимал Ника маму за плечи. – Вот стану знаменитым художником, тогда заживем! Но мама не дождалась этого. Не выдержав постоянных попреков и ворчания, Ника собрал вещи и одним весенним утром ушел от нас. Больше я его не видел.