Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Он толкает рукой дверь и легким наклоном головы приглашает меня пройти в номер. – Если не возражаешь, я хотел бы переодеться в домашнее, – говорит Нуреев, скидывая с плеч пиджак и небрежно кидая его на спинку стула. – Как вам будет угодно, – киваю ему я, и он удаляется в спальню. Я подхожу к окну и отдергиваю тяжелую гардину. Как быстро заканчиваются дни осенью. Еще пару часов назад, когда я ехал на эту встречу, было светло. С низкого темного неба моросил противный снег с дождем. Люди спешили домой, наталкиваясь в общественный транспорт, как шпроты в банку. Сейчас улицы почти пусты. Редкие трамвайные вагончики развозят своих последних пассажиров по домам, и город уютно кутается в свет фонарей, как в огромное теплое одеяло, пытаясь спрятаться от навязчивой сырости. Мои мысли прерывает стук в дверь. От неожиданности я вздрагиваю, оборачиваюсь и зачем-то громко говорю: – Войдите! В комнату заходит девушка с подносом в руках, на котором тихо позвякивают чашки, тарелка с лимоном, сахарница и большой пузатый чайник. – Рудольф Хаметович заказывал чай в номер, – говорит она, нерешительно оглядываясь. Я наблюдаю, как она переставляет на журнальный стол чашки и чайник, потом убирает поднос под мышку и, отвесив мне короткий поклон, направляется к двери. Проходя мимо стула, она на секунду останавливается и берет небрежно брошенную хозяином номера вещь. Я слышу, как она с благоговением вдыхает аромат дорого одеколона. Аккуратно повесив пиджак на спинку, горничная проводит руками по его плечикам и, не оборачиваясь, выходит из номера. – О! Уже чай принесли! Вовремя! На пороге спальни стоит Нуреев. На нем короткий шелковый халат, перехваченный на талии поясом, и широкие шаровары. Вся одежда свободная и разноцветная, отчего Рудольф похож на огромную экзотическую птицу. – Почему такой взгляд? – улыбается он, видя мое удивление. – Просто… как-то не привычно и пестро, – пожимаю я плечами. – Не пестро, а ярко! – отвечает он и, оттолкнувшись босой ногой от пола, делает легкий поворот, подняв вверх руки. – Одежда должна отражать состояние души. Она должна рассказать о тебе все, что ты чувствуешь в этот момент. Так говорит мой хороший друг Ив. Я знаю, о каком Иве идет речь. Конечно, эксклюзивные вещи из коллекции модного дизайнера Ив Сен-Лорана невозможно увидеть на прилавках наших магазинов. А тем, кому посчастливилось быть в Париже, не по карману даже шнурки от ботинок дизайнера, но современные модные журналы так и пестрят интервью с ним и фотографиями с модных показов. – Вот скажи, дорогой мой Марк, – продолжает свою мысль Нуреев, – что ты хотел показать, надевая на себя сегодня вот это… – и он тянет меня за рукав пиджака к большому зеркалу в прихожей. Никогда не любил официальный стиль. В моем гардеробе не много одежды. Пара классических брюк, джинсы, несколько рубашек и футболок, и вот этот серый костюм. Мама достала его по знакомству три года назад на мой университетский выпускной. Еще тогда я понял, что костюмы мне категорически не идут. Это унылое и скучное убожество я надевал только на очень важные встречи. Смотрелся я в нем, как ежик в скафандре: глупо и неуютно. – Ну-у-у…– тяну я, застегивая пуговицы на пиджаке, – для меня интервью с вами – очень важное событие в жизни, и я должен выглядеть как… как… – на этом мое красноречие заканчивается и я с надеждой смотрю на Нуреева. – Глупо и неуютно, – вдруг говорит он и громко смеется. – Давай попробуем придать твоему виду немного настроения, – он быстро стягивает с меня пиджак. – Теперь к черту пуговицы! – и он расстегивает на моей рубашке верхнюю пуговицу. – Ты не студентка института благородных девиц! Теперь рукава. Вот так… – он ловко заворачивает рукава на треть и, словно фокусник, достает откуда-то тонкий пестрый шарф, – и последний штрих… – Он накидывает яркую ткань мне на шею и на секунду замирает, разглядывая маленький серебряный крестик на моей груди. – А говорил, что атеист, – улыбается он, завязывая объемный узел и пряча концы шарфа под ворот рубашки. Я снова смотрю на себя в зеркало и удивляюсь. Теперь передо мной не зачуханный служащий мелкой газетенки. Я больше похож на молодого англичанина, только что вернувшегося из деловой поездки. Даже мое довольно простое русское лицо стало каким-то аристократичным. Я довольно улыбаюсь отражению Нуреева, который кивает мне и жестом приглашает пройти к столу для чаепития. – Когда мы начнем интервью? – спрашиваю я, усаживаясь в одно из кресел. – Оно уже давно идет, – улыбается мне Рудольф, разливая чай. – Как? – я от удивления подпрыгиваю. – Я ведь ничего не записал из того, что… – Вам это и не нужно. – Нуреев протягивает мне чай и добавляет, – я хочу, чтобы вы не просто повторили нашу беседу. Я хочу, чтобы вы написали о том, что чувствуете, разговаривая со мной, – он делает глоток из чашки и перехватывает мою руку, тянущуюся к тарелке с лимоном. – Не смейте портить настоящий Эрл Грей лимоном. И не дай бог кидать в него сахар! Англичане, конечно, знатоки чая, но их пристрастие разбавлять его молоком я не разделяю. Чаем, как и коньяком, нужно наслаждаться, ловя горячие искорки солнца, спрятанные в каждом глотке. Он не перестает меня удивлять! Этот человек, всего полчаса назад жадно поедающий банальную солянку, со знанием дела рассуждает о моде и о тонкостях чаепития! – Кстати, о вере, – быстро переводит он разговор, – зачем вы носите крестик? – Это, скорее, дань моде, – я делаю глоток ароматного чая и зачем-то кладу руку на грудь, туда, где спрятан серебряный крестик. – Странная у вас, однако, мода, – качает он головой, ставя пустую чашку на стол. – Мода на бога! Глупость какая! – Согласен, – киваю я, – мода на веру – великая глупость. Вера либо есть в человеке, либо ее нет. А у нас сейчас люди в церковь ходят, чтобы показать, что они продвинутые и свободные. Даже мой отчим – доблестный офицер советской армии, иногда ходит на молебен. И не важно, что он кладет крест слева направо и не знает ни одной молитвы. Ему дали свободу верить. Вот он и старается. Только вместо молитв, устав читает. Я сам слышал! – Забавно, – смеется Нуреев. – А ты ходишь в церковь? – Нет, – я тоже отставляю пустую чашку, – но, пожалуй, я покривил душой, сказав, что атеист. Не то, чтобы я верю в самого бога или во вселенский разум, но… выезжая на дачу, я часто ночью выхожу на улицу, сажусь на крыльцо и смотрю в небо. Оно совсем не такое, как в городе. Его цвет – непроглядно-черный. Оно усеяно мелким бисером звезд и… Оно мне кажется живым существом. Мне не нужно ничего ни от бога, ни от вселенского разума. У меня нет желания изливать им свою душу. А вот этому самому небу… Оно самый мудрый и великий слушатель. Вот так рассказав ему о своих проблемах, на душе становится легче. А идти на поводу у моды и читать заученные слова мазне на стенах… Хм… пожалуй, это не мое! – А мое знакомство с богом случилось еще в раннем детстве. В соседней комнате жили старики, муж с женой. Их имен я не помню, но каждое утро старуха брала меня за руку, заводила к себе в комнату, ставила меня на колени рядом с собой под образами в углу и заставляла молиться. И я молился. Мама ругалась на соседку. Говорила ей, что я татарин и не должен молиться их богу, но… Каждое утро я вставал на колени и тихо шептал непонятные для меня слова молитв. И знаешь почему? – Нет, – качаю я головой. – Потому что после молитвы бабка давала мне вареную картофелину или кусочек сахара. Дело было вовсе не в боге или в моей вере. Я просто так зарабатывал себе еду. И давал мне ее не бог, а старая женщина, – он снова наполняет чашки чаем и продолжает. – Позже я понял еще одну очень важную вещь. Бог, если и существует, ничего тебе не даст. Только ты сам, своим трудом, можешь чего-то добиться. Ты сам делаешь себя тем, кем хочешь быть. Поэтому бог – это ты сам и есть! – А как же талант? Разве он не от бога? – задаю я вопрос, принимая из его рук чашку. – Таланта тоже нет, – спокойно объясняет мне Нуреев. – Природа заложила в тебя определенный склад ума, а ты своим кропотливым трудом доводишь то, что тебе дано, до совершенства. Мне досталось гибкое и выносливое тело, и только я сам, через кровь и пот, стал тем, кем сейчас являюсь.