Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Я любуюсь каждым его движением. В них столько изящества и грации. Толчок руками от подлокотников кресла. Тело взмывает вверх. Пять легких шагов босыми ступнями по мягкому ворсу ковра. Рука ложится на спинку стула, как на талию партнерши. Поворот и стул нехотя едет за ним к журнальному столику. – Позволишь, я немного расслаблюсь, – говорит он, усаживаясь обратно в кресло и закидывая ноги на стул. – Ноги болят, а так становится легче. Я киваю головой и невольно бросаю взгляд на его голые ступни. Они ужасны. Пальцы с огромными костяшками скрючены и вывернуты. Вся стопа покрыта вздувшимися венами. – Это плата за успех, – грустно улыбается мне Нуреев, – уродство за красоту. Мне становится неловко, словно я увидел что-то интимное. Наверное, так оно и есть. Разглядывать голые ноги танцора – это как подсмотреть за кем-то в душе и увидеть тщательно скрываемые шрамы. – А как вы решили, что будете себя реализовывать именно в балете? – быстро перевожу я тему разговора. – Это случилось в раннем детстве, – охотно начинает он рассказ. – Помню, было первое января. Маме достался билет в театр на балет. Она взяла с собой всех нас. Уж не знаю, на что она рассчитывала, но нам повезло. Перед входом образовалась небольшая давка, и в результате мама пропихнула нас в двери. Когда я увидел великолепие зала, то вдруг понял, что я дома. Мне было всего шесть, но именно тогда я осознал, что мой дом – не та маленькая холодная и убогая комната с выцветшими и облезлыми занавесками. Мой дом тут. Он сверкает золотой лепниной балконов, звенит бриллиантовым дождем люстр под потолком и греет красным бархатом кресел. А когда заиграла музыка и поднялся занавес, то я понял, что мне нужно делать, чтобы оказаться здесь. Я должен танцевать! – Наверное, вы были лучшим учеником в классе? – улыбаюсь я, видя, как вспыхивают его глаза от нахлынувших воспоминаний. – Я был одним из худших! – смеется он. – Я брал упорством, но был груб и несдержан. Девочки, которым приходилось быть моими партнершами, плакали и отказывались танцевать со мной. Учителя терпеливо бились над моей техникой, но толку от меня было мало. Когда у меня что-то не выходило, я выбегал из класса и долго бил кулаками в стену. Я должен блистать на сцене! Я должен стать лучшим! Я не хочу жить в нищете! Дома меня ждал скудный ужин и недовольное лицо отца. Он был очень резок и груб со мной. И не только со мной. Он держал в кулаке всю нашу семью. Поэтому поддерживать меня не решался никто. Даже моя любимая сестра Роза. И тогда… тогда я убегал на обрыв и часами смотрел, как поезда уносят людей туда… в счастливую и богатую жизнь, наполненную светом рампы и громкими криками «Бис!». Так мне тогда казалось. – Вы любили смотреть на уезжающие поезда? – удивленно поднимаю я брови. – Я родился в поезде, – кивает он мне, – и считаю это знаком. У меня нет места, которое я мог бы назвать домом. Об Уфе у меня остались грустные и тяжелые воспоминания. Ленинград, где я учился и выступал, стал для меня террариумом с клубком шипящих и завистливых змей. Париж…Я всегда мечтал побывать в Париже, но домом он для меня не стал. Копенгаген… Нет! Это тоже не мой дом. Поэтому я и купил себе остров, обустроился там, но… Создать себе место, в котором мне было бы полностью комфортно и уютно, мне не удалось. Я вдруг вижу в его взгляде горечь, и понимаю, с чем она связана. – Одиночество… – говорю я вслух и вижу, как вздрагивают его плечи. – Лучше расскажите, как вы решили стать журналистом и что вас сподвигло на этот шаг, – быстро берет он инициативу в свои руки. – Помните Нику? Скульптора, с которым жила моя мама? – спрашиваю я Рудольфа. Он кивает, и я продолжаю. – Так вот…Как я и говорил, Ника очень много времени проводил со мной. Он отличался от всех тех людей, которые окружали меня. Он умел видеть… как объяснить?... Умел находить прекрасное в самых простых вещах. В желтом цветке мать-и-мачехи, выросшем посреди голой лужайки. В зимней метели. В шуме ветра за окном. Он передавал свои ощущения мне и заставлял описывать их словами. Оказалось, что у меня неплохие способности. Я свободно излагал свои мысли и чувства, легко подбирая метафоры и украшая эпитетами. Природа дала мне цепкий ум и хорошо подвешенный язык. – Мне нравится, как вы говорите о себе! – неожиданно вклинивается в мой рассказ Нуреев. – Никогда не забывайте нахваливать свои таланты! Это помогает повысить свою самооценку и каждый раз поднимать планку. И не нужно скромничать, когда о ваших талантах говорят другие. Да, я – гений! Да, я – талант! Я! Я! Я! – Это как-то не очень скромно, – смеюсь я, глядя, как с каждым «Я!» его густые всклокоченные брови взлетают вверх. – Скромность – удел бездарностей! – делает заключение Рудольф и, тронув мою руку, добавляет, – простите, я вас перебил! – Не страшно, – качаю я головой, – рассказывать, в общем-то, больше нечего. Талант природа мне дала, а вот крепкой «волосатой лапы» у меня не было. Без этой самой лапы, будь ты хоть трижды гением, ничего не добьешься. Правда, деньги иногда заменяют блат, но я так и не научился давать взятки. Мне даже на чай стыдно оставлять! – смеюсь я. – Так вот… Я закончил школу без троек и решил подать документы на факультет журналистики. Никто не верил, что я поступлю сам, но мне повезло. Мое сочинение на вступительном экзамене понравилось профессору Сербскому. Собственно, благодаря его настоятельной рекомендации меня и взяли в университет. Правда, злые языки говорили, что он мой родственник или даже и того хуже, мой покровитель. Но мне было наплевать, что обо мне сплетничают. Мне было очень интересно учиться, а Яков Ионович стал для меня хорошим другом и настоящим учителем. Несколько раз он приглашал меня в свой загородный дом, мы пили чай с земляничным вареньем на открытой террасе, слушали пенье соловьев и разговаривали. Профессор считал, что таланту нужно помогать. Бездарности пробьются сами, как сказал Лев Озеров. И он помогал мне до самого выпуска и даже хотел устроить меня в какой-то большой популярный журнал, но увы… Он умер в начале лета, как раз за две недели до защиты моего диплома. – Я не согласен с этим евреем*, – Нуреев снова поднимается и начинает прохаживаться по комнате, намотав широкие рукава халата себе на руки. – Талант пробьется сам, как трава через асфальт. Но только настоящий талант, со стальным стержнем внутри. Хлюпикам и нытикам на Олимпе славы нет места. А те, кто ждет, что придет добрый дядя и вытащит их на свет – глупцы! Нужно самому бороться за место под солнцем! Достигать определенной высоты, падать с нее, расшибая в кровь колени, снова вставать и работать! К сожалению, большинство талантливых людей инфантильны и бесхребетны. Поэтому и правят бал бездарности, уверенные в своем успехе. – Я не бесхребетный! – возмущаюсь я. – Пусть сейчас я работаю в малоизвестной газете, но я больше чем уверен, что меня заметят. И я не жду, что у меня появится сильный покровитель. Я сам… Я хочу сам написать историю, которая взорвется, как бомба! – Нужно писать! – Нуреев хмурится. – Не хотеть, а работать. Каждый день. Невзирая ни на что. Через «не могу». Только так получится написать ту самую бомбу. А потом еще одну. И еще. И еще. И вот вы уже на Олимпе славы! Вам рукоплещет зал! Критики пишут лестные статьи…– Он выходит чуть вперед, останавливается в нескольких шагах от меня, поднимает руки вверх, гордо вскинув седую голову, прикладывает одну руку к груди и кланяется невидимому залу. – И что потом? – задаю я вопрос. – Свой остров, на котором вас никто не ждет? – А это уже решать тебе, – Нуреев быстро опускает руку и кидает на меня недовольный взгляд, – что важнее: творчество или уютный очаг и старость среди кучи внуков. – Это можно совместить, – не соглашаюсь я. – Нет! – он в два прыжка подлетает ко мне и, уперев руки в подлокотники кресла, коршуном нависает надо мной. – Либо-либо, другого не дано! И не смей спорить со мной! * Лев Адольфович Гольдберг (псевдоним Лев Озеров) - советский поэт, переводчик и литературовед