Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Я смотрю на огромную экзотическую птицу, которая мечется по комнате. Ее глаза мечут молнии, и я понимаю, что на этом интервью может закончиться. – Ты еще слишком юн, мальчик! – взмах руки и огромное крыло на секунду скрывает от меня его лицо. – Нельзя совмещать отношения и творчество. У тебя должна быть одна задача: двигаться вверх. – А как же чувства? – я понимаю, что рискую, но меня возмущает то, что говорит Рудольф. – Чувства? – его глаза ярко вспыхивают. – Чувство, как молодое вино, побежит по твоим венам. Ты будешь пить его жадными глотками, и оно будет кружить твою голову. Сильное чувство захватит тебя и даст толчок вдохновению. И в пьяном счастливом угаре ты станешь творить шедевры! Я наблюдаю, как яркая птица кружится по комнате в каком-то бешеном диком танце, полном страсти и вожделения. Я заворожен и смущен. Ему мало слов, чтобы объяснить мне то, что он хочет до меня донести. Танец! Вот его язык! – Но! – он резко останавливается напротив меня и, подняв вверх руки, замирает на месте. – Любое, даже очень сильное чувство, потихоньку увядает, как прекрасные цветы, – его кисти медленно опускаются вниз, как опавшие лепестки. – И вот, в вазе стоит уже сухой букет. Он все еще прекрасен, но он не живой. Проходит время, и ты видишь, как объект твоей любви сидит на кухне в стоптанных тапочках и пьет чай с банальными сушками. – Любовь не умирает, а перерождается! – возражаю я. – Любимый человек остается любимым. С каждым годом он становится роднее. И пусть страсть утихает, но на ее место приходит умиротворение. – Никакого умиротворения! – восклицает Рудольф, и его руки снова оживают. – Вино постоянно должно играть в тебе. Умиротворенность удел обывателей! Гений должен быть всегда возбужден! Как только приходит чувство насыщения любовью, необходимо рвать такие отношения! И тогда, в воспоминаниях этого человека, ты останешься великим гением! – Я не хочу оставаться в памяти гением! – не выдерживаю я, вскакивая с кресла. – Если уж суждено расстаться, то пусть меня помнят, прежде всего, человеком! – Мальчишка! – он легко толкает меня в грудь, и я падаю обратно в кресло. – Люди – это ступени! Ступени к достижению цели. Ступень хороша только тогда, когда ведет тебя вверх! Но поднявшись на нее, какой смысл топтаться? Нужно двигаться выше! – То есть нужно наплевать на чувства других и идти к цели? – я смотрю на него почти с ненавистью, сжимая руками подлокотники кресла – Чтобы в старости оказаться на своем острове? В богатстве и одиночестве? Нуреев долго смотрит на меня, потом подходит к своему креслу, устало устраивается в нем, откидывает голову на спинку и закрывает глаза. Молчание длится около минуты. «Вот и все…» – мелькает у меня в голове. – «Сейчас он выставит меня вон!». Но он открывает глаза, и я вижу улыбку на его лице. – Милый романтичный мальчик! – говорит он, по-отечески хлопая меня по руке. – Надеюсь, ты не утратишь этой наивной мечтательности. Мне интересно, каким было первое чувство в твоей жизни? Расскажешь? Я в замешательстве. Мое первое чувство было не совсем обычным, и рассказать о нем вовсе не просто. Об этом не знала ни одна живая душа. Это то, что я прятал в себе долгие годы. Я решаюсь соврать ему. Или, вернее, сказать полуправду. Да! Так будет лучше. – Мы дружили с третьего класса. Как-то так случилось, что вместе ходили в литературный кружок и еще на внеклассное чтение, – начал я рассказ. – Первые странные ощущения у меня стали возникать в восьмом классе. Нет, я и раньше чувствовал возбуждение и у меня возникали вполне нормальные для пубертатного возраста желания, но… Тут было нечто иное. – И чем же он разбудил в тебе чувства? – совершенно серьезно спрашивает меня Нуреев. – Почему вы решили, что это он? – отвечаю я, и чувствую, как мои уши начинают гореть, а щеки покрываются красными пятнами. – Это была девушка! – Не нужно мне врать, мальчик! – укоризненно качает он головой. – Как только я увидел тебя вчера, то сразу понял, кто ты на самом деле. Итак… Чем же он возбудил в тебе чувства? Под его спокойным и даже каким-то ласковым взглядом, я успокаиваюсь и, больше не споря, продолжаю рассказ: – Был дождливый летний день. Мы сидели у меня в комнате на кровати, поджав под себя ноги, и пили горячий чай с конфетами, который принесла нам мама. Окно было открыто, и наглые капли залетали в комнату, оставляя на подоконнике небольшие лужицы, а ветер заставлял мокрую от дождя занавеску танцевать джангу. – Хочешь, я тебе прочитаю свои стихи? – вдруг спросил у меня он. – Давай! – согласился я, устраиваясь поудобней. – Я помню взгляд опущенный, Ресниц дрожанье, Неловкое касанье пальцев, И неровное дыханье. И теплых губ вкус мятный, Нежность кожи, И те слова, что были сказаны, Немного позже. «Забудь, что было с нами! Забудь меня, И этот поцелуй И этот вздох случайный! И наши встречи, Наши разговоры, Забудь! Чтоб все это случилось с нами снова!» Я смотрел на него и по моей спине бегали мурашки. Нет, не от нескладных простых стихов, написанных мальчишкой с бешенством гормонов. Я смотрел на его смуглое, чуть вытянутое лицо, на черные вихры волос, на длинный, с горбинкой нос, на эти обветреные и потрескавшиеся губы и… Мне казалось, что я вижу его впервые. Это был все тот же Оська, но как-то неожиданно изменившийся. Я увидел его совсем другим. Возвышенно-возбужденным. И это возбуждение и стало толчком к чувствам. – И ты в него влюбился? – Нуреев поворачивается ко мне и ставит подбородок на согнутую кисть. – Да! – соглашаюсь я. – Я всеми силами старался сохранить нашу дружбу, но мне постоянно хотелось украсть его у всего мира. Чтобы он был только моим! – Теперь я понимаю, откуда в тебе столько романтики, мой дорогой Марк, – вздыхает Нуреев. – Ты просто пропитан ей с детства. Мне в этом не повезло. Мои первые чувства… нет, не так! Не было никаких чувств. – Ваш ход, Рудольф! – говорю я, протягивая вперед руку. – Согласен, – смеется он. – Итак… Я переехал в Ленинград, чтобы продолжать учиться танцевать. Увы… моя техника оставляла желать лучшего. К тому же, я оказался старым для занятий. Мне было семнадцать, и хоть я занимался танцами с детства, этого оказалось мало для серьезного балета. В хореографическое училище я поступил, но…преподаватели не стремились взять меня в свою группу. А мне нужен был лучший учитель и тогда… Я решился, и пошел к Александру Ивановичу Пушкину. Он был лучшим педагогом, и только он мог поставить мне технику! – Я не уверен, Рудик, что смогу тебе помочь, – качал головой Александр Иванович, помешивая серебряной ложечкой в чашке дорогого китайского фарфора. – На вступительных экзаменах ты не показал ничего особенного. – Александр Иванович, дорогой, вы не правы! – к нам в столовую заходит высокая статная женщина в длинном домашнем платье. – Я считаю, что у Рудика прекрасная техника вращения. Ты заметил, на каких высоких пальцах он это делает? – Ксана, но во всем остальном он ужасно зажат, – пожимает плечами Александр Иванович, – как будто связан веревками. – И тут ты не прав, Сашенька! – не сдается Ксения Юргенсон, жена Пушкина. – У Рудика дивная экспрессия и животная страсть! – Она знала, о чем говорит, – ухмыляется Нуреев, – горячая, развратная женщина, имеющая мужа намного старше себя, и испытывающая влечение к молодым мальчикам. Она сразу выделила меня среди остальных танцоров. Именно моя «животная страсть» и привлекла ее. Нет, она меня не любила, но я был одним из лучших «ее учеников». Вот так все и случилось. Не было томных вздохов, тайных желаний, переживаний и любовного томления, как у тебя. Она хотела меня, а мне была нужна она, как первая ступень к моему успеху!