Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Он говорит все тише и тише. Его глаза закрываются, а руки, как сонные птицы, успокаиваются на подлокотниках кресла. Я понимаю, что он устал, поэтому тихо поднимаюсь и, сняв с шеи шарф, вешаю его на спинку кресла. – Уже поздно. Пожалуй, я пойду! – Да, да… – шепчет он сонно, – поздно. – Когда мы встретимся в следующий раз? – говорю я уже на пороге коридора. – В пятницу. В редакцию заедет мой водитель, – отвечает он, не открывая глаз. Выйдя из гостиницы, я вдруг понимаю, что на улице глубокая ночь. Общественный транспорт не работает, зато возле тротуара стоит несколько машин. Я даже не успеваю поднять руку, как в метре от меня останавливается старенькая пятерка. – Куда ехать, дорогой? – белозубо улыбается мне носатый таксист с шикарными черными усами. – До Планерной сколько? – спрашиваю я, залезая на заднее сидение машины. Вопрос звучит глупо, ибо мне все равно по-другому не добраться до дома, а ждать открытия метро четыре часа под нудным дождем, да еще простывшим, не хочется. – Пять рублей, дорогой, – полуоборачивается ко мне водила. – Чего так дорого? – недовольно ворчу я, ковыряясь в кошельке. – Ночь, дорогой! – улыбается таксист. – Ночью все проблемы кажутся большими. Завтра утром тебе эта цена покажется смешной. Мне еще таксиста-философа не хватало! Я киваю и, закутавшись в куртку, закрываю глаза, тем самым давая понять, что разговор закончен. Зачем я рассказал ему про Оську? Вот дурак! Ведь я никому и никогда в этом не признавался. Зачем открылся перед ним? Уже несколько лет меня напрягает один и тот же вопрос, который мне любит задавать мама: – Когда же ты, наконец, женишься? Сколько можно жить бобылем? Еще к нам зачастил дядя Боря, друг Леонида. И не один, а с этой мордастой Варенькой. Она, может, и неплохая девушка, но меня почему-то жутко раздражают эти до тошноты розовые щеки, которые в народе называют «кровь с молоком». И эти ямочки, когда она улыбается. И пышные груди, которые как бы невзначай вываливаются из кофточки. И этот глупый смех. И все это потому, что я знаю, для чего эту самую Вареньку приводят к нам в гости. Машина делает резкий вираж, и я несильно бьюсь виском о стекло. – Извини, дорогой, – оборачивается ко мне водила, – кошка дорогу перебегала. Пришлось выруливать. Не давить же бедное существо. Еще и черная кошка! А вдруг теперь мама или, что еще хуже, Леонид, узнают, что я дожил до двадцати семи не просто бобылем, а почти девственником. Будучи зачисленным в университет, я тут же окунулся в веселую студенческую жизнь. Несмотря на то, что я поступил на журфак своими силами и не имел высокопоставленных родственников, одногруппники меня приняли вполне лояльно и начали приглашать на свои частные тусовки. Они, как правило, проходили или в студии знаменитого папы –художника, или на даче дядюшки – уважаемого партийного деятеля. Народ собирался разношерстный, с широкими и свободными взглядами на жизнь. И вот на одной из таких тусовок, изрядно набравшись привезенного «из-за бугра» виски, я оказался в небольшой комнате на втором этаже особняка. Зашел я туда с целью отдохнуть от шума и немного поспать. В маленькой комнатке – мансарде стоял небольшой комод и огромная кровать, заваленная верхней одеждой отдыхающей на даче молодежи. Я с размаху плюхнулся на ложе, уткнувшись носом в чье-то пальто с меховым воротником, сильно пахнувшим дорогим французским «Опиумом», и стал медленно проваливаться в сон, когда услышал, как дверь распахнулась и в мое убежище кто-то вошел. Это оказался Гоша, студент второго курса. Он был сыном директора какого-то крутого магазина и учился на переводчика. Гоша, не сказав ни слова, улегся рядом со мной и стал страстно целовать мою шею и уши. Измученный многолетним воздержанием, я не мог сопротивляться алкоголю и теплым Гошиным губам. Меня захлестнула горячая волна и все, что я запомнил из происходящего, это вкус набухшего пульсирующего члена у себя во рту. Целую неделю потом я представлял, как увижу Гошу и предложу ему прогуляться в парке. Мы будем бродить, пинать ногами белые сугробы, кидаться снежками и тайком целоваться, спрятавшись от чужих глаз в темноте какой-нибудь беседки. Мы встретились на очередной тусовке в следующие выходные. Гоша подошел ко мне и с наглой самоуверенной улыбкой предложил: – Пойдем наверх, перепихнемся по-быстрому! Сказать, что я был расстроен – это ничего не сказать. Я был раздавлен и разочарован. Я сказался больным и быстро покинул веселье. После этого случая я больше не участвовал в тусовках и с головой ушел в учебу. – Приехали, дорогой, – выдергивает меня из воспоминаний голос таксиста. Я протягиваю ему помятые купюры и выхожу из машины. Уснуть сразу не удается. Как только я оказываюсь в своей кровати, в голове сразу же возникают дикие мысли и образы. Я снова представил человека в штатском, сидящего за стеной номера Нуреева, в огромных наушниках. Он радостно потирал руки, слушая мой рассказ про Оську, и что-то тихо говорил в рацию. Я, конечно, понимаю, что времена изменились, и что сейчас у нас много «свобод». Свобода слова, свобода вероисповедания, свобода выбора. Но статью о мужеложстве никто не отменял. Поэтому свобода любви была весьма условной. И нужно прекратить таращиться на этого Ярика! Я про него почти ничего не знаю. В газету его взяли внештатным фотографом полгода назад. Он из многодетной семьи. Работал на заводе и копил деньги, чтобы купить дорогой фотоаппарат. Теперь изредка появляется у нас с фотографиями знаменитостей. Папарацци долбаный! Но какие у него глаза! Черт! В них можно просто утонуть! Черные, как омут. А губы! Да я полжизни бы отдал, чтобы коснуться их. И голос, такой тихий и нежный. Еще руки… Помню, как впервые увидел его в столовке, недалеко от работы. Тогда я еще не знал, что он шел именно в нашу редакцию. Смотрю, стоит такой высокий, худой парнишка и считает мелочь. Его тонкие пальцы отодвигали очередную медяшку, и губы медленно шевелились, считая, хватит ли ему на тарелку супа и компот. – С вас восемьдесят одна копейка, – сказала ему полная повариха. – Тогда компот не нужно, – ответил ей парень и убрал с подноса стакан с мутной коричневой жидкостью. – Сколько не хватает? – спросил я у него. – Семь копеек, – ответил он тихо, рассеянно глядя на меня. Я молча положил в тарелку с его мелочью семь копеек и поставил обратно компот. – Я отдам, – сказал он, но я уже отошел от прилавка.