Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Носатый водила оказался прав. Мысли, которые ночью были для меня катастрофой вселенского масштаба, утром показались смешными. Даже если и есть тот самый мужик в штатском за стеной номера, что, собственно, он услышал? Фантазии подростка. Невинные мечты. Что мне могли предъявить? Ровным счетом ничего. Я выхожу на кухню, где мама уже готовит завтрак, а Леонид, нацепив на нос очки, читает газету. – Я сделала омлет, – говорит мама, увидев меня, – будешь? – О! Проснулось дитя ночи! – Леонид откладывает газету и смотрит на меня поверх очков. – Опять к этому балеруну бегал? – К великому танцору, – поправляю его я, и киваю маме. – Омлет буду. – Я тут прочитал про него статейку одну, – продолжает Леонид, почесывая огромный живот, туго обтянутый белой майкой-алкоголичкой. Он снова разворачивает газету и кладет ее передо мной. Со страницы на меня смотрит молодой Нуреев в облегающем светлом трико. Его голова гордо поднята вверх, а руки выставлены перед грудью. – И что пишут? – я бросаю взгляд на заголовок статьи и принимаю из рук матери тарелку. – Пишут, что твой Нуреев развратник и алкоголик, – отвечает отчим, противно прихлебывая из чашки кофейный напиток. – Ну да… – отвечаю и тыкаю вилкой в газету, – «Нуреев – злой гений на сцене». Очень характерное представление о нем. – Леонид! Марик! Ешьте! – мать забирает со стола газету и кидает ее на подоконник. – Сейчас опять спорить начнете и в результате уйдете на работу голодными. – Я отпросился, – отвечаю я, – так что сегодня я в твоем полном распоряжении. Я и правда отпросился на сегодня у Янукевича. В принципе, в редакции мне сегодня и так делать было нечего. В связи с важной миссией, а именно интервью с великим Нуреевым, Лев не стал заваливать меня работой. Мне нужно было написать только небольшой обзор для рубрики «Пойдем в кино!» и отдать его на редакцию, но это я мог сделать и завтра. Я сказался больным, чтобы немного передохнуть и собраться с мыслями. Взял для себя некий тайм-аут, ибо интервью с Нуреевым на самом деле оказалось делом непростым. Беседы с ним были ужасно интересны, но в то же время отнимали много сил, потому что Рудольф держал меня в постоянном напряжении. – Дверь за мной закрой! – говорит мне Леонид, проходя к двери в полном обмундировании и с тонким портфелем под мышкой. – Буду поздно! – кричит он маме и выходит из квартиры. Я стою у окна и щурюсь от внезапно выглянувшего холодного зимнего солнца, которое нагло лезет в щель между двумя занавесками. В моей руке утюг, а на кресле рядом – гора чистого белья. Работа, которую доверила мне мать, была спокойной и монотонной, что давало мне возможность собраться с мыслями перед завтрашним интервью. Наверное, я не лучше Нуреева. Даже хуже. Он пользуется людьми открыто, я же делаю то же самое исподтишка. Взять того же Леонида. Не скажу, что я когда-нибудь питал к этому грубому солдафону сыновьи чувства, но в детстве, когда мне было что-то нужно от него, даже называл его папой. Понятно, что это известный детский маневр, но я точно помню, что делал это осмысленно. Льва я тоже использую. За то время, пока я работаю в редакции, мы с ним здорово сдружились, и я стал практически его правой рукой. Но если после этого интервью мне предложат место в более популярной газете, я, не задумываясь, брошу Льва и его газету. И это я тоже осознаю, и мне бывает очень неуютно, когда Янукевич начинает мне рассказывать о своих планах, рассуждая, как мы с ним можем продвинуть наше общее дело. Еще есть Тоська. Мы с ней иногда гуляем в парке, ходим в кино и вместе обедаем в столовке. Я прекрасно знаю, что Тоська влюблена в меня, и пользуюсь этим, чтобы никто не догадался, кто я на самом деле. Все эти люди для меня – те самые ступени, по которым я иду к цели. Все они мне нужны, но… Как только я найду более выгодное место, я их, не задумываясь, брошу. Так почему Нуреева я посчитал гадом, когда он мне говорил об этом же? Те люди, которых он использовал, прекрасно понимали, что для гениального танцора они являются лишь плацдармом для движения вперед. Они осознанно шли на это, понимая, что как только они перестанут быть Нурееву нужны, он их бросит. Но с радостью соглашались быть рядом с ним хотя бы временно, потому что он – гений, и потому, что перед ним невозможно устоять. На следующий день, как только я появился в редакции, в коридоре меня тут же отловил Лева и, схватив за рукав, уволок в свой кабинет. – Ну, как там Нуреев? – спросил он, возбужденно сверкая глазами. – Все хорошо. Интервью будет в срок, – говорю я, рассеянно глядя в открытую дверь. Ярик, с большим фотоаппаратом на груди, о чем-то говорит с сексуальной и яркой секретаршей Симочкой. Он рассказывает ей что-то на ушко, а та громко хохочет, запрокидывая голову назад и демонстрируя белые ровные зубки. Шлюха! Все знают, что она встречается с нашим охранником Гришей, но при этом активно строит глазки и женатому Леве, и редактору Костику. Ну, Костик – там понятно. Холеный папенькин сынок, которого за пьянку на рабочем месте выгнали из «Комсомолки», но Лева… Он любящий муж и отец милого малыша по имени Карлуша. Теперь Симочка еще и к Ярику свои загребущие ручонки тянет. – Марк! Я говорю: какой он? – Лев дергает меня за рукав, чем отвлекает от мрачных мыслей. – Он… – я на секунду задумываюсь, – он… – Смотрите! Там Нуреев! – раздается из коридора. Мы с Левой выскакиваем из кабинета и подлетаем к окну, возле которого собрался весь коллектив «Комильфо». Действительно, у большой черной машины во дворе редакции, стоит Нуреев и, задрав голову вверх, машет нам беретом, зажатым в руке. Увидев меня, он лучезарно улыбается и театрально раскланивается. – Черт! – говорю я. – Он сказал, что машина заедет за мной, но не сказал когда. – И что? – удивляется Лева. – Я не готов к разговору, – объясняю я, кивая в знак приветствия Рудольфу. Он делает какое-то легкое па ногами, и наша редакция тонет в овациях. Нуреев снова раскланивается, сначала широко расставив руки, а потом прижимая одну к груди, и начинает танцевать какой-то веселый танец, невысоко и легко подпрыгивая на асфальте. – Браво! – слышу я голос Ярика у себя над ухом. Я оборачиваюсь, и наши взгляды пересекаются. Он не отводит глаз и смотрит на меня прямо и даже с вызовом, как бы говоря: «Ну, что? Слабо?». Да… слабо. Я не готов показать ему, что чувствую, поэтому снова отворачиваюсь и продолжаю разглядывать Нуреева, который все так же дурачится на улице. – Мне нужен Марк Соколовский, – слышу я громкий бас. На пороге стоит огромный телохранитель Нуреева и с усмешкой смотрит на восторженную «публику». Я выхожу, на ходу натягивая пальто, и торопливо шагаю за широкой спиной бодигарда. Оказавшись на улице, я на секунду захлебываюсь прозрачным морозным воздухом и оскальзываюсь на лужице, покрытой тонкой корочкой льда. – Надо быть осторожней! – Нуреев подхватывает меня под руку. – Хотя… для писателя сломанная нога в сущности ничто. Так же, как для танцора сломанный палец. Сегодня он какой-то особенный. Свежий, благоухающий тонким ароматом зеленого чая с лимоном и гибискусом. На его щеках играет легкий румянец, а в глазах отражаются яркие лучи солнца. – Ты меня прости, Марк, – говорит он, провожая меня до машины. – Прошлый раз я так устал, что даже не подумал о том, что выставил тебя в ночь. Нужно было разбудить Анатолия, чтобы он отвез тебя домой. Но я так вымотался за день, что даже не подумал об этом. – Не страшно, – говорю я, усаживаясь поудобней на кожаном сидении. – Я прекрасно добрался на такси. – Не спорь! Я виноват, – отвечает мне Рудольф. – И чтобы искупить свою вину, я решил полностью посвятить сегодняшний день тебе. Для начала мы погуляем по прекрасному Петергофу, тем более, что погода этому способствует. Затем обед в ресторане. Потом репетиция нашего кордебалета в Кировском. Ужин. А после – поговорим по душам за рюмочкой ароматного коньяка у меня в номере. Как тебе такой распорядок? – Поехали, – киваю я и машу рукой водителю.