Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Большая черная машина несется по залитым ярким осенним солнцем улицам города. Яркие лучи отражаются в замерзших лужах, а люди, идущие по тротуарам, тихо матерят работников городских служб, поскальзываясь на каждом шагу. – Неужели вас никогда не посещало чистое чувство? – продолжаю я прерванный разговор. – Ты хочешь знать, любил ли я кого-то бескорыстно? – улыбается мне Нуреев. – А что такое для тебя любовь? – Хм… я не уверен, что любил, – пожимаю я плечами. – Скорее, это были увлеченности. – Ну, хорошо. А в идеале? Что бы ты хотел получить от любимого человека? – не унимается он. – Любовь, – отвечаю я. – Значит, корысть есть даже в чистом чувстве? – смеется он. – Да, но ведь это нормально, – не сдаюсь я. – Я хочу получать любовь другого человека, а взамен отдавать свою. – Понимаешь, мой друг, любые отношения – это сделка, – говорит Нуреев, задумчиво глядя в окно, – ты отдаешь что-то, и ждешь чего-то взамен. Разница лишь в том, что именно ты отдаешь. – И что же получила взамен Ксения Юргенсон? – хмурюсь я. – Мое молодое тело и страсть, – Нуреев поворачивается ко мне и в его глазах вспыхивают яркие искры. – У нас была реальная сделка, и мы не грезили прекрасными любовными фантазиями. Ксана дала мне очень много. Кем я был до встречи с ней? Неотесанным деревенским грубияном. Сейчас ты можешь назвать меня неотесанным? – я лишь улыбаюсь и качаю головой. – Хотя… – смеется Нуреев, – грубость все еще вырывается из меня иногда, и я громко, по-русски, матерю своих танцовщиков, хотя они меня и не понимают. Так вот… Ксения сделала из меня аристократа. Она, как Пигмалион, лепила из грубой глины прекрасную статую. – Рудик! Резать мясо ножом нужно маленькими кусочками, и без противного скрежета по тарелке! – морщилась она, кладя в рот кусочек мяса, наколотый на вилку. – Ксюша, дорогая, пусть мальчик просто ест, – пытался остановить ее Александр Иванович. – Он не ест! Он заглатывает еду, – хмурилась Ксения. – Рудик – ты артист. На сцене ты играешь принцев. В жизни ты должен быть королем! Перед тобой должны преклоняться. А для этого ты должен быть безукоризненным! Я жадно впитывал все ее уроки. Она водила меня по выставкам и музеям. Она научила меня любить и читать книги. И то, что я стал хорошим любовником, тоже частично ее заслуга. – Вы ведь жили в доме у Пушкина! – говорю я, глядя на сменившийся за окном пейзаж. – Неужели вам ни разу не было стыдно за то, что за спиной у своего покровителя вы предаетесь любовным утехам с его женой? – Любовным утехам? – его густые брови взлетают вверх. – Нет, друг мой! Давайте все называть своими именами. Жаркий животный секс! До хруста в костях. До пота, заливающего глаза! Вот что было между нами. Сказать честно, Ксения не отличалась красотой. Я даже удивляюсь, как эта высокая, широкоплечая баба могла танцевать на сцене. Внешне она напоминала мне сову, с огромными глазами и длинным острым носом. Но, надо отдать ей должное, она была умной женщиной и богиней в постели. – Так что же давали ей вы? – спрашиваю я. – Сделка подразумевает плату. – Как я и сказал, она наслаждалась моим молодым телом и страстью, – он гордо поднимает голову и разводит руки в стороны. – Я был сложен, как юный Аполлон. С крепкими мышцами, длинной шеей и сильными выносливыми ногами. Иногда она просила раздеться и танцевать. Это было очень возбуждающе для нее и для меня тоже. Чувствуя ее горячий взгляд на своем обнаженном теле, я доводил себя танцем до своеобразного экстаза. Это была какая-то магия. Магия танца, страсти, силы и красоты. А потом мы предавались с ней безудержному сексу. – Простите, Рудольф, – говорю я и напряженно смотрю на спину водителя. – Ходят слухи, что… – я закашливаюсь и замолкаю. – Про мою страсть не только к женщинам? – догадывается он. – Не нужно смущаться, друг мой! – он кладет свою руку мне на бедро и слегка сжимает его. – В данном случае, слухи правдивы. – Да, но это ведь неестественно… – говорю я, насторожено глядя на каменное лицо Анатолия в зеркале заднего вида. – Неужели вы боитесь этих разговоров? – Нуреев взрывается громким смехом. – А где же ваша пресловутая свобода слова? Или все же сказанное нужно вуалировать? Секс называть любовными играми, а любовь мужчины к мужчине содомским грехом? – Не смейтесь, Рудольф, – говорю я, опустив глаза. – Вы прекрасно понимаете, почему мне трудно говорить об этом. – Статья! Знаю я эту статью, – машет он рукой. – Ее придумали для неудачников. Поверьте, мой мальчик, те, кто так рьяно борется за чистоту и непорочность советской молодежи, сами предаются таким любовным утехам, что содомия кажется детской забавой. А насчет Анатолия тебе не стоит волноваться. Это мои личный телохранитель и он точно не побежит в КеГеБе, – последние слова Нуреев произносит с презрением, коверкая буквы. Оставшуюся часть дороги мы разговаривали на отвлеченные темы. Он любовался окрестностями из окна машины и вспоминал, как впервые оказался в Ленинграде. – Я всегда любил этот город, – говорит он, проводя пальцем по стеклу, – в нем дышалось легче, чем в Уфе. И люди… Люди тут совершенно другие. Более свободные и раскрепощенные. Сейчас, увы… город стал другим. И люди изменились. Стали какими-то нервными, что ли. Мне нравилось учиться в классе у Пушкина. Меня ведь взяли в Ленинградское хореографическое училище* в шестой класс для четырнадцатилетних мальчиков! Но я настоял, чтобы меня перевели в восьмой. И именно тогда я и попал в дом Пушкиных. Там было много талантливых танцоров, но я явно выделялся среди них. Видимо, Александр Иванович заметил бриллиант моего таланта в убогой оправе провинциальной техники. И конечно, настойчивость его жены тоже возымела свое действие, – Нуреев поправляет на шее шарф и надевает солнцезащитные очки, похожие на глаза кошки. – Приехали! Добро пожаловать в Петергоф! Я был тут всего один раз. Еще в школе. Нам устроили тематическую экскурсию, когда мы изучали по истории период правления Петра Первого. После этого мне как-то не доводилось ходить по музеям и выставкам. Видимо, как жители приморских городов воспринимают море частью привычного ландшафта, так и я, обитатель исторической столицы, воспринимал красоту своего города как нечто обыденное. Мы выходим из машины и неторопливо шагаем по длинной аллее, мимо уснувших на зиму фонтанов. Рядом вьется группа туристов, щелкая затворами фотоаппаратов. Мы немного отходим в сторону, чтобы пропустить их, и я замечаю, как Рудольф втягивает шею и прячет подбородок в шарф. – Nureev lui-même? (Неужели сам Нуреев?) – от толпы отделяется высокий брюнет и останавливается в метре от нас. – Cher! Viens ici! Regarde qui on a rencontré! (Дорогая! Иди сюда! Посмотри, кого мы встретили!), – к нему подходит молодая привлекательная дама и тут же направляет на Нуреева объектив фотоаппарата. – Vous vous êtes trompés! Madame... Monsieur... Je vous prie de s'en éloigner! (Вы ошиблись! Мадам... Месье... Прошу отойти!), – Анатолий выходит вперед и закрывает нас собой. – Никогда не знаешь, когда тебя догонит популярность, – шепчет мне Рудольф. – Странно, – пожимаю я плечами, – я думал, вам будет лестно, что вас узнают. Вы сами говорили, что любите славу! – Слава и почести хороши, когда ты на сцене, – Нуреев широко расставляет руки. – Гул оваций… крики «Браво!»… Но в жизни иногда хочется побыть обычным человеком. Побродить по улицам города неузнанным. Посидеть на скамейке и покормить голубей хлебом. Выпить чашечку кофе в открытой кафешке и поглазеть на проходящих мимо людей. Или, вот как сейчас, пройтись с другом по старинному парку и поговорить на откровенные темы. Тебе ведь интересно это? – он хитро щурит глаза и улыбается. – Тогда расскажите, как вы поняли, что вам нравятся мужчины? – прошу я. Он кивает, берет меня под руку, и мы уходим в дальнюю часть парка. * В 1957 году Ленинградское хореографическое училище получило название Вагановское, в честь Агриппины Вагановой