Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Аллея, куда мы направляемся, почти безлюдна. Лишь изредка нам навстречу попадаются работники парка, которые вряд ли узнают в невысоком, модно одетом гражданине, звезду балета мирового масштаба. Нуреев снимает с лица очки и, как кот, мягко жмурится под лучами солнца, пробивающимися через редкую жухлую листву деревьев. – Давай присядем, – говорит он, изящным жестом указывая на скамейку. Я послушно сажусь возле него. – Анатоль, дорогой, найди-ка нам кофе. Будь так добр. – Рудик Хаметович, – басит Анатоль, – а если фанаты начнут домогаться? – Мы с Марком отобьемся, – машет ему Рудольф, и огромный телохранитель удаляется куда-то вглубь парка. – Я нарочно послал Анатолия за кофе, – обращается ко мне Нуреев, прикусывая зубами дужку очков. – Как я понял, тема мужской любви тебя интересует, но напрягает. Позволь поинтересоваться: почему? – Ну-у-у… – глухо мычу я, не зная как правильно начать. Тема мне и правда интересна, но стоит ли настолько доверяться Рудольфу? – Мне сложно говорить об этом. Видимо, я еще не готов. Или, скорее, я не уверен… – Мой дорогой Марк, – Нуреев хлопает меня по ляжке рукой, туго обтянутой в тонкую замшевую перчатку, – я тебе уже говорил, что когда увидел тебя первый раз, возле гостиницы, то сразу понял, что ты особенный. И твоя особенность именно в гомосексуальности. И не нужно так краснеть и отводить глаза. Я открою тебе секрет: любой гомосексуал угадает «своего» в толпе. Это видно, поверь мне. – Интересно, как вы определяете «своих», – я пытаюсь быть спокойным, но по хитрой улыбке Нуреева понимаю, что у меня это не выходит. – По взгляду. По движениям. По манере говорить и одеваться, – объясняет он, – но больше все-таки по глазам. Есть у нас что-то такое во взгляде, чего нет у натуралов. Некая чудинка, – он наклоняется ко мне и внимательно смотрит мне в один глаз. Потом отстраняется и начинает хохотать. – Ваша чудинка пока спит. Но… она оживет и будет блестеть назло всем, когда вы примете себя. Так вы расскажете мне, Марк, кто тот счастливец, которому вы готовы подарить свое сердце? – Я… я не уверен, что ему это нужно, – наконец сдаюсь я. – Мне кажется, что его интересуют женщины. – А чем он привлек ваше внимание? – Нуреев закидывает ногу на ногу, опирается локтем на приподнятое колено и кладет на ладонь подбородок. Сейчас он напоминает мне скульптуру Мефистофеля. – Взглядом, – охотно отвечаю я. – Он так смотрел на меня, что мне показалось… – Не показалось тебе! – восклицает Рудольф и хлопает себя по колену. – Не уверен, – качаю я головой, – это было только при нашей первой встрече. Ему не хватило денег, и я дал ему взаймы. Когда он дотронулся до моей ладони у него был такой взгляд… Как объяснить… Как будто он коснулся крыла бабочки. – Чудинка! – снова хлопает себя по колену Рудольф. – Это она! – Да, но больше он на меня ни разу не взглянул. Даже когда мы пересекались в редакции. Буркнет себе под нос: «Привет!», – и идет дальше. – А деньги он тебе отдал? – сдвинув брови, на полном серьезе спрашивает Нуреев. – Давно отдал! – машу ему рукой я. – На следующий день в редакции и вернул. – Тогда ты дурак! – делает заключение Нуреев и разводит руками. – Ты ему нравишься, но он тоже сомневается в твоей гомосексуальности. – И что мне делать? – растерянно смотрю я на него. – Пригласи его сходить куда-нибудь. Например, в театр. Потом пригласи на ужин. И говори… Говори с ним обо всем! Он должен проникнуться к тебе. Понять, что ты ему интересен. И тогда… – он поднимает вверх указательный палец, – он сможет тебе довериться. – А что потом? – я с надеждой смотрю в его зеленые глаза. – Хватай и вали! – хохочет он, хлопая меня по ляжке. – Да ну вас… – обижаюсь я. – Вы поступали так, как советуете мне? – Хм… Нет. У меня было все проще, – начинает он свой рассказ. – Ни для кого не секрет, что в балете гомосексуальные отношения очень распространены. Несмотря на то, что такого рода отношения в обществе были запрещены, в балетной школе они были очень популярны. Кремке… О его похождениях говорило все училище. Он не пропускал ни одной смазливой мордашки. Впервые я увидел его в танцклассе у Пушкина. Высокий, стройный. С крепкими длинными ногами. Красивый. Мне и раньше нравились юноши, поэтому я не удивился своему сексуальному интересу к Тейе. Я решил, что именно с ним хочу попробовать той самой запретной мужской любви. Но… Он не обращал на меня никакого внимания. Мне казалось это странным. Во-первых, я был намного привлекательней тех юношей, с которыми, по слухам, Кремке имел контакты. К тому же, я был лучшим учеником в классе. Я быстро нагнал программу обучения и исправил некоторые недочеты своей техники. Пушкин хвалил меня и ставил перед всей группой, чтобы я показал то или иное движение. Моим коньком всегда были вращения, поэтому я частенько работал «каруселью» на занятиях. И все равно Кремке проходил мимо меня, обдавая ледяным холодом своих потрясающих серых глаз. Помнится, однажды зимой, в самом конце занятий, я вернулся в танцкласс, потому что забыл там свою теплую кофту. Я открыл дверь, и увидел в полутемном зале Кремке. Он меня заметил не сразу и продолжал отрабатывать сложный пируэт, который ему не давался. – Ты слишком поздно поднимаешься на полупальцы, – сказал я, бросив в сторону сумку и скинув с ног ботинки. – Смотри… Раз… – я быстро поднялся на пальцах вверх, одновременно оттолкнувшись второй ногой. Как я говорил, вращения были моим любимым элементом танца. Крутиться на таких высоких пальцах не мог никто в классе. Тейе внимательно посмотрел на меня и попробовал повторить. – Нет! Снова опоздал! – воскликнул я. – Из-за этого у тебя недостаточный разворот. Смотри еще раз! Я завертелся волчком посредине зала, забыв на время обо всем. Даже о стоящем в нескольких шагах от меня Кремке. В моих мыслях заиграла музыка и я, сделав арабеск, снова закрутился в фуэте. И тут… тут я почувствовал, как сильные руки Тейе схватили меня за талию, помогая раскручиваться. Я снова сделал арабеск и замер, по-прежнему чувствуя на своей талии руки Кремке. Он был прекрасен! Его серые глаза горели страстью! На его полуобнаженной груди блестели капельки пота. Его полные губы были открыты мне навстречу. Он прижал меня к себе и… поцеловал… – Нуреев раскинул руки на спинке лавочки, запрокинул голову назад, закрыл глаза и замер. – Кхкм… – тихо откашливаюсь я, – наверное, это был красивый поцелуй и первый любовный опыт? Нуреев резко поднимает голову и смеется, прикрыв глаза рукой. – Это было ужасно! – наконец говорит он. – Нет… сам поцелуй, пожалуй, был неплох. Отдать должное Ксении, она научила меня целоваться. Да и Тейе не был невинным мальчиком. Этот поцелуй почти не отличался от тех, что дарила мне мадам Юргенсон. Единственное, что мне было в диковинку, легкое покалывание щетины и запах крепкого мужского пота. Но это меня не смущало. Одна мысль о том, что я добился такого недосягаемого и желаемого Тейе, возбуждала меня еще сильнее. Его, видимо, тоже. И мы начали яростно мять друг другу члены. – Вы просто мастурбировали друг другу? – выдаю я и сам пугаюсь того, что спросил. – Мы неистово мастурбировали друг другу! – смеется Рудольф. – Правда, это длилось недолго. Удовлетворившись, мы молча разошлись по своим делам. О случившемся мне напоминал только едкий запах мужского пота и холод липкого и мокрого нижнего белья.