Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Дорогой ресторан в центре города. Пообедать здесь могут себе позволить немногие. Мы сидим за столиком возле самого окна. Через него льется яркий солнечный свет, чуть приглушенный легкой занавеской. За столиком рядом громко ест жареную курицу толстый гражданин в дорогом костюме. Его огромные пальцы, похожие на сардельки из гастронома, облиты жиром, а за шиворот рубашки, где по законам физиологии должна быть шея, небрежным комком заткнута белоснежная салфетка, отчего создается впечатление, что лысая голова растет прямо из нее. Чуть поодаль расположилась парочка сильно накрашенных девиц. Они громко смеются, стреляя глазками в толстяка. Видимо, охотницам за богатством наши с Нуреевым персоны совсем не интересны. Если бы эти «бабочки» только знали, что у стройного седовласого мужчины, сидящего за столом в ожидании официанта и попивающего кофе, несколько квартир в разных городах мира, есть свой остров с замком и коллекция антиквариата! – А кофе, что мы пили в Петергофе, ничуть не хуже местного, – улыбается Нуреев. – Сильно изменился Петергоф, да и сам Ленинград, за двадцать пять лет? – интересуюсь я, делая глоток крепкого ароматного напитка. – За двадцать восемь, друг мой, – качает головой Нуреев. – Я не заметил сильных изменений. Ленинград все так же педантичен и меланхоличен, а Петергоф – ярок и чопорен. – Вы не любите Петергоф? – удивляюсь я. – Я его обожаю! – взмахивает рукой Рудольф. – Его золотые фонтаны… статуи… Вообще преклоняюсь перед греческой мифологией. А скульптуры? Они изящны и тонки. В них запечатлен своего рода танец. Танец тела. Легкое движение рук… – его кисть изламывается и замирает в легком жесте, – поворот головы… – он поднимает подбородок и поворачивает голову в сторону окна. Я смотрю на его резкий и немного угловатый профиль и любуюсь изяществом позы. Он сам сейчас напоминает древнегреческое божество. Сатира, тянущегося за гроздью винограда. – Кстати о Греции, – я ставлю пустую чашку на стол, и она тут же исчезает в руках, пробегающего мимо официанта. – Вы ведь танцевали мини-балеты из "Русских сезонов" Дягилева? – Да, – оживает Сатир и поворачивается ко мне, – я танцевал Розу, Петрушку и Фавна. Я беру в руки меню, принесенное официантом, и мои глаза расширяются от обилия нулей. – Позволь мне заказать обед, – Нуреев забирает у меня тяжелую папку и, отложив ее в сторону, обращается к почтительно склонившейся фигуре. – Принесите мне, голубчик, борща. Понаваристее. С деревенской сметаной, и обязательно черного хлеба. А на второе – котлету по-киевски с зеленым горошком и овощей свежих, – он бросает на меня взгляд и снова возвращается к заказу, – а моему другу – суп-пюре из шампиньонов со сливками и кролика под брусничным соусом с запеченной картошкой. И не забудьте посыпать суп зеленью! Официант коротко кланяется и убегает куда-то в недра ресторана. – Вино я позволил себе принести свое, – улыбается Нуреев. – Местное мне не по душе, поэтому я привез с собой несколько бутылочек из собственных запасов. Сейчас мы попробуем французский Chateau Latour 1981 года. А вот за ужином мы будем пить итальянское. Мне хочется узнать ваше мнение о разнице во вкусе. – Я плохо разбираюсь в винах, – говорю я, кивая официанту, который ставит передо мной глубокую тарелку с ароматным грибным супом. – А мне не нужно, чтобы ты в нем разбирался, – улыбается Нуреев, ложкой вырисовывая узоры в глубокой тарелке. В ярко-красной жиже образуются тонкие белые полоски сметаны и она становится нежно-розовой, – ты художник! Я хочу красочного описания всего лишь, – он аккуратно заворачивает ворот белой водолазки и подкладывает под него салфетку. Недолго подув на ложку с супом, он прикрывает глаза и с наслаждением пробует. – Хорош! – кивает он официанту и показывает ему большой палец. – А почему ты вдруг вспомнил про «Сезоны» Дягилева? – обращается он ко мне. – Просто мне интересно, кто из них, Роза, Фавн или Петрушка, вам ближе? – задаю я вопрос, пробуя горячий суп-пюре. – Фавн! Однозначно! – отвечает Рудольф, отламывая тонкими пальцами кусочек хлеба. – Роза – это получеловек, полумиф. Полумужчина, полуженщина. А я не «полу». Я вполне реальный человек. И я мужчина, несмотря на мою всеядность в сексе. Петрушка слишком мягок. Тюфяк, одним словом. Я человек жесткий. И в танце тоже. Поэтому вялые движения Розы и тряпичность Петрушки – не мое. Фавн! Да! Именно этот образ и пластика мне по душе. Когда танцуешь Фавна, все твои мышцы напряжены так, что кажется, они сейчас взорвутся. Нижинский был, безусловно, гением, если смог придумать такое. – Многие сравнивают вас именно с Вацлавом, – киваю официанту, показывая, что мне налито достаточно вина в бокал. Он вытирает горлышко белоснежной салфеткой и переходит на сторону Нуреева. – Вы сами не считаете, что у вас много общего с ним? – Вацлав – мой кумир. Он бог балета и гений танца, но… – он поднимает бокал с вином и слегка дзинькает им по моему, стоящему на столе. – Мы не похожи, – я поднимаю бокал с кивком головы, пытаясь быстро прожевать кусочек мягкой булки. – Вацлав слишком мягкий, слишком беззащитный и эфемерный. Что в жизни, что в творчестве. Я его полная противоположность. Не люблю подчиняться. Не люблю, когда мной пытаются манипулировать. Я реален до тошноты! – он смеется и ставит пустой бокал на стол. – А ну-ка… Съешь еще ложку супа, – неожиданно предлагает он мне. Я покорно зачерпываю жидкое пюре и, немного подержав во рту, глотаю его. – Что можешь сказать? – Нежно… Ароматно… Очень изысканно, но… – говорю я. – Так, – он нагибается вперед и смотрит мне в глаза, – чего-то не хватает? – Именно, – улыбаюсь я, – хочется, чтобы там было что-то твердое. Я не привык к перетертым супам. И, пожалуй, я бы добавил туда перчика, но не стану, чтобы не обидеть повара. – А теперь попробуй вот этот, – Нуреев зачерпывает розовую жижу с кусочком мяса и картошкой и, подставив под ложку кусок хлеба, тянет ее ко мне через стол. Я растерянно смотрю по сторонам и натыкаюсь на брезгливый взгляд толстяка. – Давай, давай! – кивает мне Нуреев. – Пробуй! Я покорно ем с его ложки, стараясь не смотреть в сторону толстяка. – Ну… Как тебе? – Нуреев убирает ложку и пристально смотрит на меня. – Идеально! – я дожевываю мясо и делаю глоток минералки из невысокого кряжистого бокала. – Остро, кисло-сладко, наваристо. И цвет очень яркий, как и вкус. – Вот! – Нуреев легонько хлопает по столу обеими руками и довольно щурится. – В этом и есть разница между мной и Нижинским! – Впервые двух великих танцоров сравнивают таким диким способом! – смеюсь я. – Но мне стало понятным ваше отношение к себе и к Вацлаву. А теперь мы, может, снова перейдем к теме любви? – задаю я вопрос. – Экий ты неугомонный! – смеется Нуреев и, убрав руки со стола, позволяет официанту унести опустевшую тарелку. – Хочешь добавить к борщу немного горчицы? – Мы просто не договорили, – улыбаюсь ему я, – каждый раз вы как-то уходите в сторону. У меня создается ощущение, что вы мне чего-то не договариваете! – Вовсе нет, – качает головой Нуреев, снова поднимая бокал с вином, – но у нас же договор, не так ли? – Увы… – я качаю головой, – моя личная жизнь не настолько бурная, чтобы о ней долго рассказывать. – Тогда расскажи мне об этом вине, – улыбается Нуреев своей хитрой улыбкой. Я недолго любуюсь игрой света, пропуская через свой бокал лучи солнца, потом вдыхаю аромат и делаю небольшой глоток. Вино разливается по небу, и, чтобы почувствовать весь букет, я выдыхаю воздух носом. – Оно молодое… можно сказать юное. Оно еще не набрало зрелости и вязкости. Но в нем столько радости, как будто ты пьешь солнце, пропитанное вкусом винограда, – выдаю, наконец, я. – Очень хорошо, – кивает мне Рудольф, потягивая вино из своего бокала. – Именно таким и был я, когда оказался в театре. Юным и пропитанным солнцем, как ягода винограда. Но во мне уже бродил дух противоречия, и я стал настоящей костью в горле у директора Кировского театра Константина Михайловича Сергеева…