Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Оказалось, что пешком дойти до театра намного быстрее, чем ехать по светофорам на машине. Поэтому Рудольф отпускает Анатолия, и мы не спеша идем по залитым холодным осенним солнцем улицам города. – Вы начали рассказывать про то, как оказались в театре, – напоминаю я Нурееву, который кутается в огромный шарф и надвигает берет почти на самые глаза, чтобы его не узнали, – но вас отвлекла котлета по-киевски. – А ведь хороша была чертовка! – тихо смеется он. – Но да бог с ней. Так вот… Константин Михайлович сам в то время был действующим танцором. Он был дальновиден и далеко не глуп. Сергеев сразу увидел во мне настоящую звезду и дал несколько главных партий. Знал бы он, какого кота в мешке «покупает»! – Нуреев злорадно смеется, на секунду выглянув из шарфа. – Я уверен, что он потом тысячу раз пожалел, что взял меня в театр. – Это он был вашей любовью? – удивляюсь я. – Сергеев был давно и счастливо женат, – качает он головой. – Его жена, Наталья Михайловна Дудинская, была в то время прима-балериной театра, поэтому все главные роли были, в основном, ее. К тем, кто танцевал с ней, у Сергеева были особые требования. Все должно было быть предельно отлажено. Не допускалось ни малейшей ошибки, дабы не посрамить репутацию Дудинской. На наших с ней репетициях присутствовал только он. Все остальные танцоры выставлялись вон. Я был самым сложным партнером у Натальи Михайловны. Знал бы ты мой норов! – Рудольф довольно улыбается. – Если у меня чего-то не получалось во время репетиций, доставалось всем. И Сергееву, и Дудинской и даже милейшей аккомпаниаторше, Лидии Ивановне. – Ваша музыка не живая! – кричал я, топая ногой. – Под нее нужно хоронить, а не танцевать! – Рудольф, это вы запороли revoltade Натальи Михайловны! – кричал мне Сергеев. – Вы меня сбивали своими «Un! Deux! Trois!», – отвечал ему я, вытирая мокрое от пота лицо полотенцем. – Как можно так не в такт «дирижировать» танцем! Да… Я не боялся никого и частенько мои репетиции заканчивались слезами Натальи Михайловны и громким хлопком двери, которую я закрывал за своей спиной. – У вас, наверное, было много недоброжелателей и завистников? – интересуюсь я, стараясь попасть в такт его легким, но широким шагам. – Я общался только с парой балерин-дублерш, – равнодушно пожимает плечами Нуреев, – на остальных мне было просто наплевать. У меня, в отличие от них, была цель – слава! А ради этой капризной и коварной дамы я был готов на все. Мне было все равно, о чем шепчутся артисты второго состава и кордебалет. Но…Меня бесил один человек. – Сергеев? – уточняю я, спотыкаясь об поребрик. – Юрий Соловьев! – Нуреев резко останавливается, и я почти врезаюсь в него на полном ходу. – Завистник? – я обхожу его и пытливо вглядываюсь в мрачное лицо. – Хуже… Соперник! – отвечает он хмуро. – На завистника мне было бы наплевать. А вот соперник – это намного хуже. Видел бы ты его прыжки! Черт! Так мог парить только он. Ну, и возможно, Нижинский. Правда, по вращениям он мне был совсем не ровня, но прыжки…Мое тело было тяжеловато, да и ноги коротки. Еще я ненавидел его за комсомольский задор. Он был активным членом комсомольской ячейки нашего театра. – Нуреев вдруг разражается звонким и заразительным смехом. – «Член ячейки»! Послушай только, как это смешно звучит, но… – он снова становится серьезным. – Будь ты хоть трижды гением, но если ты не тот самый член этой самой ячейки, тебе заказан путь на большую сцену. Вернее, на большие сцены других стран. Но, повторюсь, Сергеев был неглупым человеком и, несмотря на мой вздорный характер, он таки выдвинул мою кандидатуру на тур по Европе. – Так кто же был вашей любовью? – не унимаюсь я. – Неужели этот самый Соловьев? – А было бы неплохо для сюжета! – хитро подмигивает мне Нуреев. – Но нет. Хотя Юра был хорош собой, его политические взгляды не позволяли ему слиться со мной в любовном экстазе. – А предпосылки были? – я тоже ему подмигиваю. – Мы были оба молоды, много времени проводили вместе, видели друг друга обнаженными и наши тела вполне четко реагировали на эту наготу, но… – Нуреев останавливается перед служебным входом в театр, – он был настоящим советским комсомольцем. А это почти религия, – он многозначительно поднимает вверх палец и делает строгое лицо. При этом его глаза лучатся лукавством, – я бы сыграл с ним в мою любимую игру, но мне это было тогда не очень интересно. Меня волновали только предстоящие гастроли, – и он распахивает передо мной двери в царство Терпсихоры. О, этот запах… Запах спящих кулис. Этот тусклый свет длинных коридоров, за каждой дверью которого свой маленький мир. Мир танца, мир музыки, мир искусства. Мы идем полутемными кулуарами в сторону репетиционного зала. Оттуда издалека слышится музыка и громкие крики: «Un! Deux! Trois! En denors! Developpe!» Нуреев распахивает дверь зала, и репетиция замирает, как будто кто-то нажал на стоп-кадр. – Мerci Madeleine! (Спасибо, Мадлен!) – кивает Нуреев высокой седоволосой женщине, стоящей в центре зала, – L'échauffement est terminé, messieurs! Je vous demande de continuer à étirer et à réchauffer vous-même. Constance, Jean! (Разминка окончена, господа! Прошу продолжать растяжку и разогрев самостоятельно. Констанс, Жан!) Па-де-де, S'il vous plaît! Он громко хлопает в ладоши и кивает головой очкастому мужчине за огромным роялем. Тот поднимает руки над клавиатурой и бросает их вниз. Зал взрывает немного бравурная мелодия, и пара молодых людей в трико начинает танцевать. Нуреев несколько минут молча смотрит на них, обходя со всех сторон, подперев подбородок рукой и чуть склонив голову. Мне кажется, что все идет неплохо, но судя по взгляду Нуреева, он недоволен. – Stop! – кричит он, резко подняв руки, –C'est que maintenant? (Это что сейчас было?) Два кита в брачный период! C'est terriblement ennuyeux! (Это ужасно скучно!) Где, вашу мать, танец? Где, я спрашиваю? – Monsieur Нуреев… – мямлит танцор, стройный длинноногий блондин. – Quelque chose ne va pas? (Что-то не так?) – Я засыпаю… – Нуреев широко открывает рот и деланно зевает. – Вы как два куска дерьма в проруби барахтаетесь! Хотя за дерьмом и то интересней наблюдать! – Qu'est-ce qui s'est passé ? Je ne comprends pas... (Что случилось? Я не понимаю...) – тихо бормочет балерина и ее глаза наполняются слезами. – Je T'En Prie, Constance! Pas besoin de larmes! (Умоляю, Констанс! Не нужно слез!) – Нуреев морщится и машет рукой танцору. – Asseyez-Vous, Jean! Asseyez-vous et regardez ce qu'est la danse! (Сядьте, Жан! Сядьте и смотрите, что такое танец!) Он берет за руку балерину, проводит ее в центр зала, нежно обнимает за талию и кивает аккомпаниатору. Снова играет музыка, и все «зрители», находящиеся в зале, замирают. Он танцует не торопясь и, как кажется со стороны, вполсилы, но даже этой самой «полсилы» хватает для того, чтобы у меня перехватило дыхание. Его тело напряжено, но в тоже время воздушно, как пушинка. Его руки… Нет, не так! Его крылья взлетают вверх, вихрем унося с собой тонкое тело балерины. Его ноги настолько быстры и легки, что иногда мне кажется, что их движения сливаются в единое целое. Мое сердце замирает на последних аккордах, и я осознаю, что видел сейчас танец живого бога… – Черт побери! – Нуреев ставит на пол балерину и недовольно морщится. – Зрители придут смотреть на звезд, а увидят стадо коров и немолодого пастушка. – Он презрительно кривится, – Madeleine, chérie! Sortez-les sur scène le corps de ballet! (Мадлен, дорогая! Выводите на сцену кордебалет!) – обращается он к помощнице и тихо добавляет, – и проследите, чтобы копытами пол не повредили!