Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Я жду в машине, пока Нуреев дает последние наставления танцорам. Думаю, что на сегодня интервью закончено. На протяжении всей репетиции Рудольф эмоционально жестикулировал, выкрикивая реплики то на французском, то на русском, умело применяя отборный мат. То вдруг он выскакивал на сцену, расталкивал кордебалет и начинал танцевать. Потом он снова спускался в зал и, не присев ни на минуту, снова ругался, требовал, показывал, пытаясь добиться идеала. После такой «зарядки» он вряд ли захочет продолжать беседу. Но Рудольф садится в машину бодрый и веселый, принося с собой запах морозца и опавшей листвы. – Удивлен? – спрашивает он меня и, не дожидаясь моего ответа, продолжает, – вижу, что удивлен. Обожаю великий и могучий, с его эпитетами и междометиями. Всего одним матерным словом можно описать все эмоции, которые тебя переполняют. Французский слишком мягок для этого. – Вы действительно так недовольны танцорами? – интересуюсь я. – Доволен, – хитро улыбается он, – но если я их сейчас похвалю, они расслабятся. А вообще, творческая натура всегда должна стремиться вверх. Талантливый человек всегда должен оставаться недовольным своей работой. Отсутствие критического взгляда на свой труд приводит к смерти вдохновения и недостижимости совершенства. – Вы всегда были собой недовольны? – удивляюсь я. – Представь себе, нет, – качает головой Нуреев и трогает за плечо Анатолия. – В гостиницу, друг мой, – и снова переключается на меня. – Я просто изводил себя в танцклассе. Я измывался над своим организмом так, что иногда мне казалось, что он сейчас сломается, из моего тела вдруг посыпятся шестеренки и я развалюсь на части. Да, зрители визжали от восторга и падали в обмороки, но я был недоволен своей техникой. Машина выезжает на набережную, и Нуреев ненадолго отключается от разговора, глядя на засыпающий вечерний Ленинград. – Нет… – говорит он кому-то в окно и машет рукой, – все же это не Париж и не Копенгаген. – А чем отличаются эти города? – я пытаюсь через его плечо выглянуть в окно, чтобы увидеть то, что заинтересовало Рудольфа. – Копенгаген это… – он задумчиво трет переносицу пальцем. – Попробую объяснить так: представь на сцене полноватого солидного вида баритона в черном фраке, белой рубашке и бабочке. Вот это и есть Копенгаген. – А Париж тогда кто? – улыбаюсь я. – О, Париж! Это очень просто, – Рудольф прикрывает глаза и, дирижируя себе рукой напевает: – Padam...padam...padam... Il arrive en courant derriere moi Padam...padam...padam... Il me fait le coup du souviens-toi Et je traine apres moi comme un drole d'erreur Cet air qui sait tout par coeu. – Эдит Пиаф. Маленькая, стройная, но с могучим тембром голоса и легкой старушечьей хрипотцой. Это и есть Париж. – Забавно, – смеюсь я. – Тогда Ленинград – твоя ассоциация, – Нуреев хлопает меня по плечу. – Хорошо, – киваю я, – она тоже будет музыкальной. Только заранее прошу прощения за мой вокал, – я откашливаюсь и начинаю тихо петь: – Я люблю Вас, Я люблю вас, Ольга! Как одна безумная душа поэта, Еще любить осуждена… – Везде всегда одно желанье, Одно безумное желанье... – подхватывает Нуреев и продолжает разговор, – моя любимая партия из Евгения Онегина! Увы, Лемешева мне довелось видеть только в кино, но даже там, в тихом шуршании кинопленки, его голос звучал как пение ангела. Последние минуты пути до гостиницы мы пытаемся вспоминать самые знаменитые арии, перепевая их и коверкая слова, под неодобрительное покряхтывание Анатолия. – Приехали, – говорит Нуреев и, взглянув из окна машины на разношерстную толпу, осаждающую вход в гостиницу, передергивает плечами. – Не любите поклонников? – догадываюсь я. – Не люблю фанатов, – поправляет меня он, – поклонникам нравится мое творчество, а фанаты сходят с ума от меня самого. Они реально сходят с ума, и это самое страшное. От фаната не знаешь, чего ожидать: цветов и аплодисментов или метко брошенного ножа. Он дергает ручку двери и смело выходит навстречу орущей от восторга толпе, надев на лицо счастливую улыбку. На секунду меня, словно волной, отбрасывает в сторону от Нуреева, но спасает крепкая рука Анатолия, выхватившего меня из людского водоворота. Мы быстрым шагом двигаемся к ступеням и, наконец, от толпы нас отгораживает стеклянная дверь отеля. Я позволил себе заказать ужин в номер, – Нуреев садится в кресло, взмахивая руками-крыльями. Широкие рукава цветастого халата мягко ложатся на подлокотники и тонкие пальцы подхватывают их края, – сегодня у нас итальянский ужин. Ты не забыл, что должен поделиться со мной своими эмоциями по поводу вина? – Конечно, помню, – киваю я. – Но мне кажется, вы все время уходите от моих вопросов про любовь. Была ли она в вашей жизни? Он прикрывает глаза и откидывает голову на спинку кресла. – Впервые я увидел его в каком-то фильме, – его голос звучит тихо и немного приглушенно. – Такой техники исполнения я еще не встречал! Он просто парил по сцене. Его движения были отточены, как грани драгоценного камня искусным ювелиром. Скульптурная четкость позировок просто поражала. В Париже я познакомился с Марией Толчиф, но наши близкие отношения начались в Штатах. Там она танцевала в «Американ балле тиэтр» в качестве приглашенной звезды. Я знал, что она была близка с Эриком. Их отношения длились недолго, но расставшись, они остались друзьями. – Ты познакомишь меня с ним? – попросил я как-то ее. Она согласилась, и вот, на очередной вечеринке, она взяла меня за руку и подвела к высокому, стройному блондину. – Эрик, с тобой кое-кто хочет познакомиться, – сказала она, чуть подталкивая меня вперед. – Руди Нуреев, – представился я мужчине. – Ах, да! Я что-то слышал о скандальном танцоре, сбежавшем из страны Советов, – кивнул мне блондин и протянул руку, – Эрик Брун. Его рука была мягкой и теплой, но рукопожатие оказалось крепким. – Я хотел бы учиться у вас, – тут же сказал я. – Не уверен, что мне это будет интересно, – ответил мне Брун. – А я уверен, что будет! – нагло парировал я с улыбкой и отошел в сторону. Он был холоден настолько, что его холод обжигал… И знаешь, что я увидел? Блеск заинтересованности в его глазах. И пусть этот интерес был ко мне не как к танцору, а только как к мужчине, я был уверен, что для начала этого будет достаточно. И я не ошибся! Через месяц он приехал в Париж и пришел на мое выступление. Я об этом не знал, поэтому, как всегда, наслаждался на сцене музыкой, движением и танцем, не подозревая, что меня испытывают. – Я согласен вам преподавать, – Брун появился после спектакля в моей гримуборной и, не раздеваясь, сел на стул. Как сейчас помню: на нем было длинное черное пальто, такая же черная шляпа, бежевый легкий платок на шее и перчатки. Он держал их в руках, похлопывая ими по колену. Внешне он был совершенно спокоен, но в глубине его глаз я видел огонь. И этот огонь зажег именно я. И не как мужчина. А именно как танцор! В этот момент дверь в номер распахивается и комнату входит официант, толкая впереди себя столик с нашим ужином. – Спасибо, любезный! – Нуреев останавливает мужчину взмахом руки, когда тот пытается налить нам в бокалы вино. – Дальше мы сами справимся. Когда официант удаляется, Рудольф привстает со своего стула и сам разливает вино. Сначала мне, потом себе. – А зачем подали ложку? – спрашиваю я, глядя на огромное блюдо длинных макарон, облитых алым соусом из помидоров и еще бог знает чего. – Ах, да! – Нуреев хлопает себя по лбу. – Ты же не знаком с искусством поедания пасты. Смотри… – он ловко подцепляет спагетти вилкой, подставляет под нее ложку и начинает накручивать макаронные нити. Делает он это так быстро и умело, что у меня от удивления открывается рот. – Вуаля! – говорит Нуреев, победно приподнимая над тарелкой вилку с аккуратным клубком пасты. – Это несложно. А вообще… Ешь, как тебе это удобно! Хоть руками! Меня больше интересует, что ты скажешь об этом… – и он слегка подталкивает ко мне бокал с вином.