Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Я выхожу на улицу и оказываюсь в другом измерении. Оно мрачное и холодное. Оно черно-белое, как кадр немого кино. Эта унылая реальность опутывает меня, словно паутина, бесчувственностью и темнотой. Это не мой мир! Нет! Мой мир там, где живет мой бог. Эгоистичный, циничный, самовлюбленный. Но такой яркий и открытый. Такой харизматичный и сексуальный. Я на секунду оборачиваюсь на здание гостинцы и пытаюсь найти окно номера Нуреева. Тщетно! Его не угадать среди сотен других, и я с грустью удаляюсь в сторону троллейбусной остановки. Время ближе к шести, и первый троллейбус почти пуст. Призрачный и мертвый свет белых ламп освещает всего двух пассажиров. Мужик, от которого жутко несет перегаром, с красным лицом и в сальной потертой черной куртке, и немолодая женщина. Бледная, с потухшими усталыми глазами, в стареньком зимнем пальто. Они, словно герои страшной сказки, мрачно смотрят на меня, провожая глазами в конец салона. Нет! Не хочу! Не хочу превращаться в жалкую серую тень. Не хочу жить в мире, где я не могу быть собой! Я хочу вырваться из него, но… пока не знаю как… Я на цыпочках захожу в квартиру, и в нос сразу бьет едкий запах лекарств. На кухне горит свет, за столом сидит мама. Она рассеяно отмеряет капли, пахнущие ментолом, в рюмку с водой, задумчиво глядя в окно. – Мам, ты чего? – спрашиваю я, выходя из темноты. – Леониду плохо стало, – говорит она, вздрогнув от моего голоса, – я вызвала скорую. Потом поехала с ним в больницу. Всю ночь не спала. – Что с ним? – интересуюсь я, стараясь придать голосу сочувствие. – Обширный инфаркт, – зажмуривается мама, глотая лекарство, – он сейчас в реанимации. Но состояние стабильное. Через пару дней обещали перевести в общую палату. Я хмурюсь, и на моем языке вертится обидная фраза про то, что надо было меньше жрать водки и не есть, как свинья, но посмотрев на несчастное лицо матери, я прикусываю язык. – Надо будет собрать вещи, – говорю я ей, – пижаму, тапки, щетку зубную. И узнай, что ему можно будет из еды. Как в палату переведут, я с тобой к нему поеду, – я сажусь ближе к ней и, обняв за плечи, добавляю, – он мужик крепкий. Выкарабкается. Лежа в своей кровати и наблюдая, как тонкий лучик солнца медленно поднимается по стене, я думаю: почему я так злюсь на Леонида? Что он сделал мне плохого в жизни? Он со школы кормил и поил меня. Терпел мои идиотские подростковые выходки и заскоки. Баловал, ходил на родительские собрания, ругал, если считал провинившимся. Он ведь был для меня настоящим отцом! Да и маму он любил и никогда не обижал. Так почему сейчас, когда ему реально плохо, я позволяю себе так пренебрежительно о нем думать? Надо обязательно сходить в больницу и навестить его, и желательно не с пустыми руками. Что он любит? Черт! Я жил с человеком семнадцать лет и за все это время даже не удосужился поинтересоваться, что он любит! Мама разбудила меня к обеду. Она успела дозвониться до приемного покоя и узнать, что Леонид пришел в себя, его переводят в палату, и ей можно подежурить у него, пока ему не станет лучше. Я быстро выпиваю чашку чая, пообещав маме, что пообедаю на работе, и бегу в редакцию. Там меня встречают почти как героя. Когда я захожу в небольшое помещение на втором этаже, весь дружный коллектив нашего журнала встает с мест и начинает мне аплодировать. – Ну хватит ёрничать! – командует Янукевич, выходя из своего кабинета. – У вас работы нет? Тоже мне, нашли театр оперы и балета! – аплодисменты затихают, все быстро рассаживаются по местам и начинают интенсивно изображать рабочий процесс. Лев еще с минуту стоит в общем зале, пристально глядя на сотрудников и, наконец, взяв меня за рукав куртки, тащит к себе в кабинет. – Рассказывай! – говорит он, ставя передо мной свою чашку с чаем. – Как все идет? – Все просто отлично, – говорю я, делая глоток горячего чая с лимоном. – Он просто восхитителен и очень открыт. Правда… я не уверен, что нам позволят опубликовать то, что он мне рассказывает. – Дай послушать, – говорит Лев, протягивая мне руку. – Сколько кассет уже записал? – Я не пишу на диктофон, – качаю я головой и, опережая следующий вопрос, добавляю, – и не записываю в блокнот. У меня все тут, в голове, – и я стучу пальцем по своему виску. – Соколовский… – хмурится Лев, – ты либо дурак, либо гений журналистики. Ты уверен, что запомнишь все, что он рассказывает? – Конечно, – киваю я, – не сомневайся. – А если он не утвердит интервью? У нас слишком мало времени, – Лев задумчиво почесывает затылок. – Утвердит, он мне доверяет, – я ставлю чашку на стол и поднимаюсь. – Бояться надо того, что цензура многое не пропустит. – Не те сейчас времена, Маркуша! – хлопает по столу Лев. – Свобода слова! Нас теперь не запикать! Я усаживаюсь за свой стол и открываю блокнот на незаконченной рецензии на фильм. – Марик… – ко мне пододвигает стул моя подруга Леночка. – Попроси у него контрамарку на спектакль! – Контрамарку? – я через ткань глажу лежащий в кармане небольшой плотный листок бумаги, сложенный пополам, и уже готовлюсь обрадовать Ленку, предложив сходить на «Сильфиду» вместе, но в этот момент в помещение заходит Ярик, с неизменным огромным фотоаппаратом на шее. Он кивком здоровается со всеми и удаляется в кабинет главного редактора. А собственно, чего я теряюсь? Он мне нравится! Сколько можно ходить вокруг да около? Сколько можно мучиться в неизвестности? Нужно сделать шаг навстречу и ничего не бояться. Я ведь не собираюсь сразу тащить его в постель. Можно просто поближе с ним познакомиться, пообщаться. Ведь может оказаться, что он совсем не «мой человек». Может, он скучный и его не интересует ничего, кроме футбола и пива по выходным. Может, нам и говорить будет не о чем. И тогда не будет смысла продолжать отношения. А если при более близком знакомстве окажется, что ему нравятся только девушки, тоже не страшно. Ведь можно просто дружить. Просто… Просто мне придется переломить себя и относиться к нему, как к другу. Ярик выходит из кабинета редактора и, усевшись за стол недалеко от меня, начинает аккуратно раскладывать фотографии на небольшом куске ватмана. – Привет! – я смело подхожу к нему и, не дожидаясь ответа, говорю спокойным и уверенным голосом. – Ты уже обедал? Может, сходим в столовку, а то есть одному – это моветон. Он удивленно и растеряно смотрит на меня и молча коротко кивает головой. В нашей излюбленной точке общепита мало народа. Обеденный перерыв во многих близлежащих учреждениях уже закончился, и мы без проблем находим свободный столик у самого окна. – Ты правда общаешься с Нуреевым вживую? – спрашивает меня Ярик, расправляя салфетку на коленях и пододвигая к себе картофельный суп с вермишелью. – А как по-другому можно брать интервью? – улыбаюсь я, глядя, как он кидает в суп полную горсть гренок. Ярик, поглощенный сотворением идеального супа, не замечает моей улыбки и добавляет в тарелку ложку майонеза. Затем туда же черным дождем сыпется перец и Ярик осторожно пробует горячее, странного белесого цвета, блюдо. – Я просто люблю во все добавлять майонез и перец, – смущенно говорит он, заметив мой любопытный взгляд. – Ешь, как тебе удобно, – пожимаю плечами я и замечаю, что мои интонации чем-то напоминают нуреевские. – А ты знаешь Нуреева? Или просто спросил, потому что слышал это имя в редакции? – Как можно не знать великого Нуреева? – возмущенно удивляется Ярик, отламывая большой кусок черного хлеба. – Я учился у одного очень известного фотографа, старого еврея Иосифа Голденблюма. Он один из лучших ретушеров и реставраторов фотографий в Союзе. Так вот… Однажды к нему пришла очень старая женщина. Бывшая балерина. Она просила напечатать несколько фотографий со старых негативов. Когда фото были готовы, на одном из них я увидел удивительного танцовщика. У него было очень одухотворенное лицо и изящные руки, похожие на лепестки цветка. Я тогда еще спросил у балерины: кто это? Она ответила, что это Вацлав Нижинский. Я был так поражен им, что под впечатлением прочитал все книги в библиотеке и о нем, и о балете. Я смотрю на Ярика, как он жадно поедает суп, отламывая от хлеба большие куски, и понимаю: человек, который не скрывает своего голода и не стесняется есть с аппетитом, не может быть плохим…