Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Я лежу на кровати и глупо улыбаюсь потолку. Передо мной, в тусклом свете фонаря на остановке, смущенное лицо Ярика. – Тебе далеко ехать? – спрашиваю я его. – Нет, – качает он головой и тихо смеется, – всего сорок минут на трамвае на окраину города, а там пешком пару километров. – Ничего себе, – удивляюсь я, – ты вроде говорил, что тебе по пути? – Все нормально, – машет он рукой. – Я, когда у фотографа учился, вообще в пригород на электричке ездил. В этот момент подъезжает трамвай, и я понимаю, что пора прощаться. – Пойдешь со мной завтра на Нуреева? – выкрикиваю я, когда Ярик уже заходит в вагон. Он оборачивается, и я вижу его счастливую улыбку. – Да, – успевает ответить он за секунду до того, как двери закрываются. Утром я быстро выпиваю чашку кофе, сваренного мамой, проглатываю вареное яйцо и бутерброд с сыром и, чмокнув мать в щеку, бегу в коридор. – Оденься теплее, – говорит она, выходя вслед за мной, – сегодня прям зима. – Как Леонид? – интересуюсь я, обматываясь шарфом. – Сегодня должны перевести в общую палату, – отвечает она. – Черт! Мама… у меня интервью, а вечером на балет идти, – сетую я и прикусываю губу. Мне действительно жаль, что я не смогу проведать отчима. Но ведь это Нуреев… – Брось, – улыбается мама, – я же понимаю, что этот твой балерун для тебя очень важен. А Леониду я передам от тебя пожелания выздороветь поскорее. Ему будет приятно. – Я обязательно навещу отца, – обещаю я, вешая на плечо сумку «Адидас». – Только Рудольф не балерун. Он великий танцор. Живой бог! – Беги уже к своему богу! – смеется мать и нежно гладит меня по плечу. – Да, и меня сегодня не жди. Я ночую в палате у Лёни. Я не знаю, когда за мной приедет машина, поэтому усаживаюсь за стол и начинаю вычитывать вчерашнюю статью, чтобы сдать ее корректорам, а потом на утверждение выпускающему редактору. Через час в наш небольшой офис забегает Ярик и, кинув сумку на стол, быстро уходит в комнату к Лёве. Хорошо, что он зашел. Мы ведь не договорились с ним о встрече. – Соколовский! – в редакцию влетает наш охранник. – Там за тобой машина прибыла. Чтоб я так жил! Последняя фраза крылатая. Охранник Федор повторяет ее в тему и не в тему. Все слова в этом предложении он произносит слитно, поэтому и получил кличку «Чтобятакжил». – Привет, Ярослав! – подлетаю к Ярику, который как раз вышел от главреда. – В шесть у входа в театр, – говорю я ему вполголоса, надевая на ходу шапку. Ярик кивает, и я на секунду снова ловлю его радостную улыбку. Огромная черная иномарка Нуреева стоит все там же, на заднем дворе, и мне приходится обойти здание кругом. Я быстро бегу по белому снегу, обильно насыпавшемуся всего за каких-то пару часов, поскальзываясь на льду, который подло спрятался под тонким невесомым покрывалом. – Здравствуйте, Анатолий! – киваю я водителю. Тот улыбается мне, как старому и доброму знакомому, степенно склоняет голову и открывает передо мной дверь машины. – Рудик Хаметович приказал тебя привезти в театр, – говорит он и, хлопнув дверцей, заводит двигатель. И снова я вдыхаю непередаваемый запах театра. Кажется, что все эти коридоры и лестницы мне знакомы, но на самом деле, мы идем совсем другим путем, потому что совершенно неожиданно для меня вдруг оказываемся на сцене. – Марк, дорогой мой! – ко мне навстречу идет Нуреев, в сером трико и с полотенцем на шее. Его руки распахнуты, словно он несет мне огромный арбуз, а на лице довольная улыбка. – Ты вовремя. Я как раз закончил репетицию. Сегодня очень важный вечер и мне хочется оставшееся время провести с другом. – Здравствуйте, Рудольф, – приветствую его я, и попадаю в крепкие объятья. Поддавшись какому-то странному порыву я хлопаю его по спине, как друга, и понимаю, что она абсолютно мокрая. – Вы, наверное, устали, – я чуть отстраняюсь, смущаясь своей фамильярности, но Рудольфу нравится то, что я сделал, и он не собирается меня отпускать. – Движение – это жизнь! – восклицает он, продолжая удерживать меня за локти. – Если наступит время, когда я не смогу встать и сделать хотя бы шаг по сцене, значит, я умер. Ну, да бог с этим, – он, наконец, отпускает меня, и я вижу артистов кордебалета, тихо перешептывающихся и хихикающих. – Никогда не обращай внимание на неудачников, – говорит мне Нуреев, замечая мой взгляд. – Бог дал им молодые тела, но обделил талантом. В задницы он их поцеловал! – неожиданно выкрикивает он и тычет пальцем в сторону массовки. – Вот у них все оттуда и растет. А настоящий гений должен быть выше сплетен и смешков. – Мне неинтересно, что они думают про нас, – отвечаю я, стараясь идти с ним вровень, – их жалкая фантазия рисует примитивные картинки. А я могу подарить герою своей книги жизнь, провести его через воду, огонь и медные трубы, и подарить ему счастье или убить его. Причем сделать это так, что читателю будет интересно. – Вот, мой мальчик! – Нуреев хлопает меня по плечу. – Именно таким я хочу тебя видеть! А сейчас посиди немного в гримерке, а я приму душ, переоденусь, и мы пойдем с тобой перекусим где-нибудь. Я в нерешительности стою на пороге гримуборной. В ней витает дух Нуреева, как и во всем, к чему притрагивается этот человек. На полу ваза, явно старая, возможно, китайская. Я не знаток антиквариата, и первое, что всплывает в моей голове – это династия Цин. В вазе огромный букет кроваво-красных роз. На обычном гримерном столике куча косметики и флакон одеколона. В углу резной рамы зеркала фотография. На ней Нуреев с Марго Фонтейн. Оба счастливо улыбаются в камеру, а на заднем плане, в полупрофиль – Эрик. Мне кажется, что этот снимок тут именно из-за этого нечеткого полупрофиля. На кресле возле столика – голубой шелковый халат. Само кресло смотрится богато. Резное, с мягкой плюшевой сидушкой. На вешалке, привинченной к стене, костюм. Почему-то больше всего меня заинтересовал именно он. Я подхожу ближе и с вожделением вдыхаю. Увы… он пахнет стиральным порошком. Ничего общего с Рудольфом. А вот флакон с одеколоном источает именно его запах, тонкие нотки лаванды, бергамота и немного лимонной цедры. Хотя я и тут могу ошибаться. – Освоился? – Нуреев застает меня в полусогнутом состоянии перед гримерным столиком. – Нравится запах? – Я разобрал только лимон и чай, – признаюсь я, обернувшись. Нуреев стоит в простом белом махровом халате. Свежий, бодрый и довольный. На его голове тюрбан из полотенца, а в руках какой-то журнал. – Сандал, – улыбается он, – это из новой коллекции мужских ароматов Christian Dior*. Нуреев разворачивает тюрбан, расчесывает редкие седые волосы, корча перед зеркалом забавные рожицы, потом развязывает пояс халата и без стеснения скидывает его на кресло. Я резко отворачиваюсь, но подлое зеркало показывает мне обнаженное тело Нуреева во всей красе. Он все еще прекрасен. Крепко сбитый, мускулистый, поджарый. Его ноги покрыты буграми мышц, на руках и шее немного вздутые вены. – Засмущался? – смеется мне его отражение, натягивая нижнее белье. – Не стоит краснеть, мой друг. Ты не ожидал этого увидеть, но признайся, что хотел. – Я не надеялся на это, – улыбаюсь я Рудольфу, – скорее так. Но признаюсь, мне было крайне любопытно. – И как оно тебе? – Нуреев ни капли не смущен. Мне даже кажется, ему нравится, что я на него смотрю. – У вас прекрасное тело, – искренне восхищаюсь я, – Аполлон Бельведерский, но уже не юноша, а мужчина. – Ты мне льстишь, – смеется Нуреев, застегивая на брюках кожаный ремень, и вдруг в его глазах мелькает тревога. – Мое тело начинает меня подводить. И виной всему… мое разгульное прошлое. Я думал, что болезнь будет просто спать во мне, но это не так, она проснулась. Ах, милый мой Марк! Как же мне хочется жить вечно! * Fahrenheit Christian Dior Аромат, вышедший в 1988 году, создали парфюмеры Жан-Луис Сьюзак и Маурис Рожер. Творческому союзу удалось практически невозможное – они сотворили ассоциативный аромат. Богатейшая пирамида композиции позволяет каждому услышать особенное звучание парфюма. В целом же его притягательность заключается в том, что где-то на подсознательном уровне они имитируют аромат человеческого тела. Характерный кисловатый запах пота, возбуждающие кожаные ноты и немного цветов – идеальный образ брутального романтика.