Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Мы сидим в небольшом кафе, у самого окна, любуемся занесенным первым снегом городом, пьем кофе и поедаем пирожные. – Как же я скучал по эклерам, – прерывает молчание Нуреев, – в мягкой шоколадной глазури, с масляным кремом… – я отрываюсь от окна и вглядываюсь в его довольное лицо. Он похож на кота, который зачерпнул лапой сметану и собирается ею полакомиться. В его руке пирожное, на которое он смотрит с вожделением. – Я еще с юности помню, что когда откусываешь от него кусочек, то из дырочки обязательно вылезет белый червячок крема. – Он с удовольствием вонзает зубы в эклер, и из шоколадного бока и правда показывается начинка. – Ну, я же говорил! – смеется Рудольф, слизывая крем с пирожного. – Французы славятся своей выпечкой и десертами, но поверь… такие эклеры можно поесть только в Ленинграде. – Я больше люблю наполеон, – качаю я головой, медленно выписывая ложкой круги в маленькой чашечке. – А что произошло? – вдруг настораживается Нуреев и, отложив на блюдце недоеденный десерт, внимательно смотрит мне в глаза. – Я же вижу, что с тобой что-то произошло! – Ничего особенного, – я делаю глоток остывшего кофе и отворачиваюсь к окну. – Нет, нет, нет! – быстро говорит он. – Ты мне обещал! Меня вдруг разбирает смех. Эту последнюю фразу он произносит, как обиженный ребенок. Чтобы подавить приступ смеха, я с энтузиазмом принимаюсь пить кофе, но Нуреев меня останавливает, положив свою руку поверх моей. – Я чувствую, что ты стал другим, Марк! – он смотрит на меня по-отечески нежно. – Я вижу это по выражению твоих глаз. В них нет больше страха и растерянности. Ты смело смотришь на мир. А это значит, что ты что-то существенно изменил в своей жизни. – Я вчера пригласил его пообедать, – сжаливаюсь я над Рудольфом, – и мы ходили в столовку. – Так, так, так… – он сцепляет пальцы корзиночкой и кладет на них подбородок, – продолжай! Расскажи мне все. О чем говорили, что ели, что ты чувствовал. – Он был явно смущен, – начинаю я рассказ, – поэтому делал вид, что полностью поглощен едой. В том, что двое коллег обедают вместе в обеденный перерыв, никакого криминала нет, но мне казалось, что мы два разведчика на секретной явке. Я думаю, что он чувствовал то же самое. Вокруг нас были обычные люди, с повседневными заботами. Они молча ели, громко бряцая ложками по тарелкам. А мы вели молчаливый диалог. Вот он протягивает руку к солонке и бросает на меня взгляд. «Зачем ты меня сюда позвал?», – читаю я в нем. Я подвигаю солонку в его сторону и улыбаюсь. «Потому что давно хотел это сделать!», – говорит моя улыбка. Он солит суп, и мы одновременно тянем руки к стакану с салфетками. Наши руки соприкасаются, и я читаю в его глазах вопрос: «Зачем?». «Потому что ты мне нравишься!», – я не убираю руку от салфетницы. Он смущается, нервно постукивает ложкой по тарелке и нерешительно убирает челку со лба. «Ты мне тоже нравишься!» – говорит он. – Ах! – Нуреев по-театральному всплескивает руками. – Как трогательно! Давай дальше! – и он нетерпеливо хлопает меня по руке. – Мы поели и снова пошли в редакцию работать, – с деланым равнодушием пожимаю я плечами. – Как?! – он чуть подскакивает на стуле. – Это все?! Да ты смеешься! – Конечно, смеюсь! – широко улыбаюсь я. – Когда вечером я вышел из редакции, Ярик ждал меня на улице. Он предложил мне прогуляться. Мы шли в сторону моего дома пешком. Представляете? Я на автобусе минут тридцать еду, а тут пешком! Целых два часа! Правда, мне показалось, что прошло всего минут десять. Если честно, я очень боялся, что он окажется скучным и нам будет не о чем поговорить, но он просто потрясающий! Знаете, о чем он мечтает? – Интересно, – кивает мне Нуреев, – о чем? – Он хочет стать знаменитым фотографом, чтобы его работы получили признание. Мечтает о персональных выставках, – говорю я восторженно. – Он рассказывал мне о своей профессии. О том, что ему нравится делать снимки людей. Их лиц. Ведь по лицу можно прочитать всю жизнь человека. А запечатлеть это в кадре под силу только гению. – Ну, а ты что ему говорил? – Нуреев снова кладет подбородок на сцепленные пальцы, – О том, что хочу написать книгу, – улыбаюсь я. – Но не просто о чьей-то судьбе, не с обычным перечислением дат и описанием событий. Я хочу показать жизнь человека его чувствами, желаниями и эмоциями. – Браво! – Нуреев громко хлопает в ладоши, отчего парочка пожилых людей оборачивается на нас и недовольно цыкает. – Прошу прощения, – Рудольф прижимает руку к груди и чуть склоняет голову, но уже через секунду его внимание снова приковано ко мне. – Молодец, мой мальчик! Я уверен, что эта книга принесет тебе славу! – Знаете, к какому выводу мы пришли? – спрашиваю я и, не дожидаясь ответа, продолжаю, – наши мечты похожи. И что у нас много общего. Когда мы дошли до моего дома, я почувствовал грусть. Мне так не хотелось с ним прощаться. И ему со мной тоже. Он словно держал меня своим взглядом, не давая уйти. Это как крепко схватить человека за руку и не отпускать, только намного сильнее. А потом… Я пригласил его на сегодняшний спектакль, – закончил я рассказ. – Знаешь… – Нуреев задумчиво улыбается и отворачивается к окну, – мы с тобой очень разные. Но я понял, почему. Мое творчество связано с морем эмоций и тяжелыми физическими нагрузками. В отношениях я такой же, как и на сцене. Мне нужен кураж, экспрессия, надрыв! А писатель – это спокойствие и созерцание. Твой романтизм полностью соответствует этому, – он поворачивается ко мне и, накрыв мою руку ладонью, тихо говорит, – оставайся всегда таким, мой мальчик! В этом весь ты! – Вы еще что-нибудь заказывать собираетесь? – монолог Нуреева прерывает огромная, похожая на шкаф, официантка в несвежем фартуке. – Красавица! – лучезарно улыбается ей Нуреев, продолжая держать мою руку. – Принеси-ка нам с моим другом еще по чашечке кофе. Да, и один эклер для меня, а для… Ты хочешь пирожное, дорогой? – спрашивает меня Рудольф, приторно-сладко улыбаясь. – Ой, нет! Хочу свой десерт получить дома! – отвечаю я, одаривая Рудольфа влюбленным взглядом. – Какая я тебе красавица! – лицо женщины сжимается в брезгливую гримасу. – Заказ принят, – и она удаляется в сторону барной стойки, тихо бурча под нос что-то про голубей. Мы с Нуреевым одновременно разражаемся громким смехом. – Да ты актерище! – веселится Рудольф, вытирая глаза салфеткой. – «Хочу получить свой десерт!» – А вы такой: «Ты хочешь еще чего-то, сладкий!» – я хохочу, хлопая по столу рукой. На шум к нам снова оборачивается пожилая парочка, но вид смеющегося Нуреева настолько заразителен, что мужчина и женщина улыбаются ему в ответ. Кофе нам приносит другая официантка – молоденькая приятная девушка в белоснежном передничке. – Простите меня, – ее голос дрожит, она краснеет, выставляя на наш столик кофе и блюдце с пирожным. – Вы ведь Нуреев? – Верно, – соглашается Рудольф. – А можно ваш автограф? – спрашивает официантка и смущенно протягивает салфетку. – Вы смеетесь надо мной? – восклицает Нуреев с улыбкой. – На салфетке? – он достает из небольшой сумочки контрамарку и ставит на ней свою подпись. – Вот, теперь все правильно, – говорит он, протягивая билет. – Это… это… мне? – девушка смотрит на контрамарку, потом на Нуреева и счастливо улыбается. – Улыбайся чаще, милая! – отвечает ей Нуреев и провожает ее глазами до двери в подсобку. – Это и есть признание, – говорит он мне, пододвигая к себе чашечку кофе. – Признание – это не стайка безумных фанатов у выхода из театра. Это когда тебя узнает простая официантка. Вот так… – он делает глоток и спрашивает, – о чем ты хочешь поговорить сегодня? Я ненадолго задумываюсь и, смело глядя в его глаза, отвечаю: – Я хочу поговорить о свободе!