Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Мы идем по старому парку. Под ногами хрустит замороженная и занесенная снегом листва. Шаг у Нуреева широкий, хотя он вовсе не торопится. Он идет, закинув руки за спину, и задумчиво смотрит в хмурое осеннее небо, затянутое низкими тучами. – Париж… – прерывает он молчание вздохом, – как я мечтал попасть туда. В город любви… город надежды… город свободы. До самой посадки в самолет я не верил, что лечу. Кто-то пустил слух, что одного танцора не берут в тур. Я был уверен, что это я. Меня трясло, как лист на ветру. Голова горела от напряжения. Я ждал, что вот сейчас этот безликий человек подойдет ко мне и скажет, чтобы я сдал билет. Всю дорогу до трапа самолета я оглядывался на него, но он был занят совсем другим. Знаешь, как собаки-пастухи следят за стадом? Они бегают вокруг и смотрят, чтобы ни одна овца не отбилась и не вышла из общего строя. – Дамочки, прибавляем шаг. Самолет нас ждать не будет, – суетился КГБшник вокруг танцовщиц. – Нуреев! На что мы там смотрим? Товарищи! Чемоданы ставим на движущуюся ленту для досмотра! Нуреев! Вам необходимо особое приглашение? Видимо, его предупредили о моей неблагонадежности, потому что мою фамилию он выкрикивал чаще всего. – Теперь проходим вон туда и ждем, пока соберутся все, – кричал безликий, – через полчаса посадка! Рудольф остановился и полной грудью вдохнул сырой и морозный ленинградский воздух. Его рука вынырнула из-за спины и стала, покачиваясь, мягко подниматься в воздухе. Она была похожа на лист, который, презрев силу земного тяготения, не падает вниз, а напротив, взлетает. Он слушал музыку… Она играла где-то в его голове, заставляя руку подниматься все выше и выше. Неожиданно для себя я тоже услышал ее. Это была песня. Легкая и игристая, как молодое вино. Ее пел низкий бархатный голос, разнося сочное гортанное «Р». – О, Париж! – шепчет Нуреев. – Город-мечта, – он вздыхает, и его рука падает вниз, как сбитая в полете птица, – я так хотел насладиться воздухом свободы. Но… его не пропускали плотно зашторенные окна автобуса, на котором нас везли в гостиницу. Увы... В городе свободы мы остались рабами. Нас распределили по номерам, и мы парами поднялись на этаж. – Мы в Париже! – радостно закричал Юрий Соловьев, с которым я делил свой номер, и с размаху плюхнулся на свою койку. – Мы в Париже! – вторил ему я и, скинув обувь, от радости запрыгал на кровати. – Мы в Париже! – Юрка сделал то же самое, и мы, словно маленькие дети, начали скакать на кроватях, как на батуте. Да… наивные дети… Нам запретили поодиночке выходить из номера. На обед нас вывели строем по двое. Перед ужином в наш номер зашел сопровождающий и предупредил: – Сегодня вечером будет фуршет. Это такое западное мероприятие. Там будут артисты французского балета и, возможно, пресса. На фуршете никуда не разбредаться. Быть очень внимательными. Ни с кем не говорить без разрешения. Много не пить! Это я в первую очередь вам, Нуреев! – Вообще-то я артист балета, а не алкоголик, – нахмурился я. – Вот именно! – сопровождающий многозначительно поднял палец вверх. – Запомните, что вы лицо советского балета! И если что… – он покачал головой и погрозил мне пальцем, – ну, вы поняли меня, Нуреев! Я все понял. Причем давно. Я был той самой ложкой дегтя в нашей группе. И именно мне будет уделено самое пристальное внимание со стороны КГБ. В небольшом банкетном зале было много народа. На широком столе стояли бокалы, бутылки с шампанским и большие тарелки с малюсенькими бутербродами. Мы стояли у стены, сбившись в кучку, и потягивали шипучку. Танцовщицы крутили в тонких пальцах пустые палочки от канапе, не решаясь подойти к столу и взять еще. Напротив нас стояли несколько французских танцоров и, с интересом разглядывая нас, тихо переговаривались. Нас, как барьер, разделял стол с угощениями. Мне было безумно интересно, как устроена жизнь в театре Парижа, какие постановки там идут и как проходят репетиции. Как французские танцоры относятся к русскому балету и помнят ли славу «Русских сезонов» Дягилева. Через час мне наскучило стоять у стены и, воспользовавшись тем, что наш сопровождающий отвлекся, я взял со стола бутылку и, подойдя к французам, на своем ужасном английском, предложил им выпить за знакомство. Их было двое: молодой танцор Пьер Лакотт и балерина Клер Мотт. Неожиданно Нуреев начинает заразительно хохотать. Я вздрагиваю и останавливаюсь, удивленно глядя на него. – Видел бы ты рожу КГБшника! – продолжает веселиться Рудольф, похлопывая меня по плечу. – Он весь побелел, увидев меня в компании молодых французов. А я продолжал расспрашивать их о Париже, о театре и о балете. – Руди, хочешь после фуршета небольшую экскурсию по Парижу? – предложил мне Пьер. Этот вопрос застал меня врасплох. Нас предупреждали, что прогулки без сопровождающего, и тем более в одиночку, строго запрещены. И тогда я пошел на хитрость. – Владимир Дмитриевич! – помахал я рукой сопровождающему. Тот надел на лицо доброжелательную улыбку и подошел к нам. – Мои новые французские друзья предложили показать мне Париж. – Ну… это может быть опасно… – промямлил КГБшник, стараясь не показывать своей ярости. – Если только Юрий поедет с вами, – наконец выдал Стрижевский и подвел к нашей компании Соловьева. Да! Это была свобода. Пусть временная, пусть призрачная, но свобода! Мы гуляли по узким улочками Парижа, освещенным желтым светом старинных фонарей. Потом вышли на Монмартр, и я просто утонул в ярких красках неоновых витрин небольших кафе и клубов. – Увидеть Париж и умереть! – восторгался я, размахивая руками. – Это чудо! Это настоящая музыка. Париж! – я начал пританцовывать, но стук моих каблуков утонул в музыке, доносящейся из кафе. – Ты смешной, Руди! – рассмеялась Клер, когда я и ее закружил в танце. – Рудик, может не стоит так? – попытался остановить меня Соловьев, испуганно озираясь вокруг. Но я отпихнул его руки, схватившие меня за плечи, и продолжил танцевать. К зданию гостиницы мы подъехали глубокой ночью и Юрий, быстро простившись с французами, юркнул в двери. – Может, в другой раз повторим? – предложил мне Пьер, пожимая руку. – Увы, мой друг, – вздохнул я, присаживаясь на капот его авто, – другого раза не будет. – Почему не будет? – удивилась Клер. – Гастроли только начались. У вас впереди месяц! Я не стал объяснять моим друзьям, что нам запрещены любые личные контакты, и что перед поездкой нам долго промывали мозги. И что мы – лицо советского балета, которое не должна «обезображивать» счастливая улыбка. Я сделал несколько танцевальных па и, крикнув издали: «Оревуар!», вошел в дверь гостиницы. В номере меня уже ждал сопровождающий. Владимир Дмитриевич Стрижевский сидел за небольшим столом и нервно стучал пальцами по его крышке. Юрий притулился на краешке своей кровати и старался не встречаться со мной взглядом. – Ну-с… – начинает свой монолог КГБист, – надеюсь, вы понимаете, что все дальнейшие ваши действия должны быть строго согласованы со мной лично. Больше никакой самодеятельности, Нуреев! И надеюсь, вы понимаете, что такого «свободного» общения с французскими друзьями и прогулок при луне больше не будет? – Почему не будет? – я гневно сжал кулаки. – Потому что я так сказал, – рыкнул на меня капитан. – Или вы уже попали под их тлетворное влияние? – он прищуривает глаза, и я на секунду пугаюсь. – Нет-нет! – неожиданно встрял в разговор Юрий. – Нам не говорили ничего такого. Мы обсуждали только танцы и театр. – Ну-ну… – Стрижевский поднялся со стула, подошел к двери номера и, обернувшись ко мне, добавил, – я слежу за вами, Нуреев! Очень внимательно слежу!