Рудольф Нуреев. Интервью, которого не было.

Я открыто любуюсь Нуреевым. Мне плевать на спешащих куда-то прохожих, искоса поглядывающих на странную парочку, бредущую через старый парк. Он великолепен. Его грация, его стать… И руки… Мне кажется, что эти руки живут какой-то своей жизнью. – Что ты так смотришь? – отвлекается от рассказа Нуреев, оглянувшись на меня. – Как объяснить, – отвечаю я. Меня вовсе не смущает тот факт, что он заметил мой пристальный взгляд. За эти несколько дней он стал мне настолько близок, что я без труда мог бы рассказать ему все, о чем думаю. – Я смотрю на вас и вижу… Вернее я не вижу ваш возраст. Вы для меня такой же, каким я увидел вас впервые, на обложке глянцевого журнала. Молодой, энергичный, дерзкий. – В этом виноват ты, – смеется он. – В чем? – недоумеваю я. – Это ты сделал меня таким. Это из-за тебя я ненадолго забыл о возрасте, о проблемах со здоровьем и о мелких неприятностях, – Рудольф останавливается и берет меня за руку. – Ты оживил во мне давно забытые чувства и воспоминания. И поверь, это не удалось ни одному из твоих предшественников. Не теряй этого в себе, Марк. Мое сердце неожиданно сжимается от тоски. Ведь сегодня последний день интервью, и до его конца осталось всего несколько часов. И еще, мне до боли в груди не хочется отпускать руку этого удивительного человека. – Ну, полно… – Нуреев немного смущен и растерян, – давай продолжим беседу. Мне хочется тебе рассказать еще очень о многом, но время безжалостно и скоротечно. – Тогда… – я отпускаю Нуреева. Он снова закладывает руки за спину и медленно идет по аллее, – расскажите, как ваши коллеги отнеслись к вашему поступку. – А как ты думаешь? – усмехается Рудольф. – Они были возмущены столь непристойной выходкой и открыто осуждали меня. Идеологические рабы! Они думали, что если выйдут на улицу без сопровождающего, то их тут же начнут растлевать, спаивать, предлагать непристойности или, что еще хуже, попытаются завербовать враги Советского Союза! Загнивающий запад! Да выйдите на Монмартр! Вдохните эти чудесные весенние запахи! Выпейте кофе с круассаном в маленькой кофейне! Почувствуйте, как прекрасна и восхитительна жизнь! Нет…Они могли только осуждать и негодовать. Были, конечно, несколько человек, которые восхищались моей смелостью. Но делали они это незаметно, тихим шепотом расспрашивая меня о том, каков на самом деле Париж. И лишь самые смелые помогали мне, отвлекая нашего надсмотрщика, чтобы я смог прошмыгнуть мимо и снова окунуться в этот удивительный свободный мир. Я знал, что Соловьев был приставлен ко мне Стрижевским, чтобы докладывать о каждом моем шаге. Меня это смешило и немного раздражало. Юрий был рядом со мной постоянно и делал вид, что ему очень интересны мои рассказы о Париже. А я… я, как мог, издевался над ним. – А правда, что здесь есть кабаки, где танцуют голые девицы? – спросил он меня, пока мы принимали душ после очередной репетиции. – Есть, – кивнул я, намыливая себе руки мягкой мочалкой, дивно пахнущей луговыми цветами. – Только они там не танцуют сразу голые, а раздеваются постепенно. Это у них называется «стриптиз». – Это полное неуважение к женщине, как личности! – возмущенно хлопнул рукой по стене душевой Юрка. – А ведь она чья-то мать, или сестра, или дочь! – Почему неуважение? – ёрничал я. – Это очень красиво. И они прекрасные танцовщицы. Они же не проститутки. Они так же, как и мы, развлекают посетителей. Просто у нас своя публика, а у них своя. – Ты сейчас сравниваешь советский балет со стриптизом? – нахмурился Соловьев. – Ну зачем так напрягаться, – хмыкнул я. – Советский балет нельзя сравнивать с этой срамотой. Просто я хотел сказать, что каждый танец имеет место быть, пока востребован. Как там у Маяковского? Если звезды зажигают… – Ладно, – отмахнулся от меня Юрка, – ты мне еще тут поэтов поцитируй! А лучше скажи… – голос Соловьева стал тише и перешел в полушепот, – а правда, что французские танцоры все… ну эти… – Гомосексуалисты? – громко переспросил я. – Ну, да, – Юрка испуганно скосил глаза на закрытую дверь. – Не все, конечно, но есть и такие, – кивнул ему я, внутренне хохоча. – Фу! Какая гадость, – Соловьев сморщил нос и выключил душ. – Как вообще можно заниматься сексом с мужчиной?! – Слушай, Соловьев… – сказал ему я, медленно подходя ближе, – а чего это тебя так интересуют половые отношения между мужчинами? И чего ты постоянно трешься возле меня? Может ты тоже… из этих? – и я, игриво подмигнув, провел рукой по его груди. – Ты совсем рехнулся, Нуреев! – раненым бизоном взвыл Соловьев, и я со смехом наблюдаю, как он, поскальзываясь на мокром полу, побежал к двери душевой. На четвертый день гастролей состоялось мое первое выступление на сцене Парижа. Это была вариация из «Баядерки». Нуреев снова останавливается, отставляет ногу назад и распахивает руки, словно сейчас начнет танцевать. Проходящая мимо пожилая женщина, в черном пальто и безвкусном пестром платке на голове, испуганно шарахается от него и зачем-то крестится. – Совсем ошалели от своей водки, – недовольно шипит она и добавив, – Сталина на вас нету! – быстрым шагом удаляется вперед по аллее. Нуреева рассмешили слова старушки, и он делает забавный книксен ей вслед. – Мой парижский дебют поразил всех взрывной мощью! – продолжает он рассказ, подходя ко мне и беря меня под руку. – Публика неистовствовала. Зал ревел и аплодировал стоя. А я… Я стоял на парижской сцене и в моей душе бушевало ликование! Да! Я сделал это! Ни одному солисту, привезенному из СССР, не удалось возбудить такой интерес у парижской публики, как мне! После спектакля ко мне в гримерную пришел Пьер и предложил отметить мой успех. На небольшой вечеринке, организованной моими друзьями, я и познакомился с Кларой Сент. – Это была любовь с первого взгляда? – интересуюсь я. – Верно! – улыбается Нуреев. – Только не любовь. Скорее интерес, который не пропадал между нами долгое время. У тебя когда-нибудь было такое чувство, что ты знаешь человека долгие годы, хотя познакомился с ним только что? Вот у нас с Кларой так и случилось. Через несколько встреч мы могли просто продолжать фразы друг друга. Мы были с ней на одной волне. Мы говорили и не могли наговориться, хотя, казалось, что знали мысли друг друга наперёд. Она сделала мне очень дорогой подарок – купила настоящую железную дорогу! – Игрушку? – смеюсь я. – Да, игрушку, – кивает Нуреев. – Но ты даже не представляешь, как я мечтал о ней! – Этот поезд увезет тебя к твоей мечте, – сказала мне Клер. Увы… ее слова были почти пророчеством. Всего через несколько дней случилось самое значимое событие в моей жизни. – Прыжок к свободе? – я в душе потираю руки. Наконец-то я услышу правдивую историю о побеге. – Мой милый Марк, – грустно улыбается мне Нуреев. – Был страх потерять все, а не только свободу! Была паника! Я бился в истерике и рыдал, как испуганный ребенок, – он снова останавливается и кладет мне руку на плечо, – никакого прыжка не было…