How long is forever?

– Поцелуй меня, по-настоящему, – просьба Юнги оглушительная, важная, но Чимин не мог дотянуться, не мог поймать своими губами чужие губы. Он был так близко – Чимин ощущал горячее дыхание возле своей щеки, пока руки альфы нежно гладили, стирая проступающие слезы. Тело пронзила резкая боль.       Чимин раскрыл свои чувства, необдуманно и с горяча, беспечно и безнадежно выдал свое признание, обнажил его вместе с душой нараспашку, совершенно забыв о слезах, последствиях, будущем. Как он мог сказать такое? Как мог упомянуть, ведь сам поставил свою подпись под договором... – Мне больно, – жалобно отозвался Чимин, хватаясь за живот и по одному взгляду альфы понимая, что происходит. Омега растерялся и сильно задрожал. Юнги все еще был рядом – Чимин так явно ощущал свою собственную дрожь в его руках. – Все хорошо, – попытался успокоить Чимина Юнги, когда омега крепко ухватился за рукав домашней кофты. – Подожди меня, ладно? – альфа бережно накинул на плечи Чимина снятую с себя вещь, а затем побежал в кабинет, стараясь как можно скорее дозвониться до НамДжуна и хватая с собой необходимые документы.       НамДжун сообщил, что машина уже выехала. Юнги позвонил Хосоку, который через десять минут должен был быть на месте. Альфа заметил зайчика, которого подарил крошке-альфе Чимин, и забрал его в надежде отдать сразу после рождения Юнчоля вместе с документами на опеку. – Дживон, малыш, просыпайся, – прошептал Юнги, подхватывая сонного омежку на руки. Альфа достал теплую кофту и завернул мальчика, возвращаясь к Чимину в гостиную. – Машина уже едет. Хосок тоже скоро будет, – альфа старался говорить спокойно, чтобы не заставлять Чимина еще больше волноваться. – Сумка. Надо взять сумку, – сквозь слезы произнес омега, едва выговаривая слова.       Чимин давно собрал сумку в больницу, куда положил вещи для себя и малыша – маленький комбинезончик в голубую полоску, носочки, которые подарил Хосок, шапочку и теплое покрывало со звездочками, выбранное им лично в детском магазине. – Папуля, – Дживон зашевелился в руках Юнги. – Папуля, ты плачешь? – малыш услышал всхлипы Чимина, которые омега старался заглушить, вытирая слезы рукавом кофты. – Все хорошо, Солнышко, – Юнги присел рядом на диван, чтобы Дживон мог ненадолго попрощаться с папой. Хосок уже подъехал и ждал в коридоре. – Ты побудешь пока с дядей Хосоком? – Дживон сонно кивнул в ответ.       Чимин поцеловал омежку в лоб. Ему так не хотелось расставаться с Дживоном – даже на секунду мысль о недолгой разлуке внушала страх и тревогу, а вновь ворвавшееся в сознание чувство, что скоро он в последний раз увидит своего маленького альфу – настоящую боль. – Я привезу его завтра днем, – Хосок взял ребенка на руки. – Все уже готово к переезду, – заверил секретарь, оставаясь с Юнги наедине. – Пока Чимин будет в больнице, рабочие перевезут из квартиры оставшиеся вещи. – Хорошо, – кивнул в ответ альфа и попрощался с Хосоком, на руках которого уже посапывал Дживон.       Машина скорой помощи приехала следом. Юнги взял вещи и помог Чимину сесть. Омега дрожал и не выпускал его руки, крепко держа в своих.       Его трясло не от боли – от осознания, от раны, которая навсегда останется в его душе с потерей малыша, с потерей Юнги, которому все еще так хотелось верить, так хотелось сказать простое «люблю», значащее слишком много. Он бы так хотел поцеловать Юнги, ответить на его просьбу, звучавшую в темноте отчаянием и желанием, пропитанную горечью и сладким томлением, надеждой. Ему ведь не могло показаться... – Все хорошо. Мы скоро приедем, – успокаивал по пути альфа. Водитель уже сворачивал на дорогу к больнице. – Потерпи еще чуть-чуть, – лицо Чимина было мокрым от слез, руки крепко обнимали альфу, обвивая талию, – Юнги осторожно поглаживал спину омеги, продолжая шептать что-то на ухо.       Юнги не мог оторвать от Чимина взгляда. Крошечный омега ютился в его объятиях, превозмогая боль, отдавая в жертву самого себя ради чужого счастья – им невозможно было не восхищаться, невозможно было не любить – только целовать каждую секунду, повторяя, как сильно он дорог Юнги.       Когда он только открыл альбом с фотографиями, перелистывая страничку за страничкой, когда Чимин так отчаянно умолял оставить ему воспоминания, когда робко произнес, что Юнчоль и его малыш, в сердце защемило. Его откровение было горьким, печальным, вырывающимся из души.       Альфа не знал, что Чимин чувствовал, не знал, какую боль испытывал, а Юнги ведь делал больно постоянно – неосторожными словами, желаниями, которые на самом деле никогда не озвучивал, договором, который хотел отменить, но все боялся спросить о чувствах любимого человека, боялся, что его отвергнут, что Чимин привязан только к малышу, но может и не испытывать к нему ничего.       Только слезы Чимина приносили самую настоящую, острую боль, отрезвляя – он не должен больше плакать. Чимин должен быть счастлив. Вся его жизнь заключена теперь в одном самом любимом Чимине, в улыбчивом и светлом маленьком омежке, в крохотном сыночке Юнчоле, который скоро появится на свет, и малыше Дживоне, который стал ему по-настоящему родным.       Машина остановилась возле больницы. Медсестры-омеги сразу помогли Чимину дойти до палаты; все необходимое уже было приготовлено.       Чимин дышал неровно, сжимая кулаки от боли и по-прежнему не отпуская руку Юнги. Альфа касался бережно, едва ощутимо обнимая или целуя в лоб и мокрые щеки, стирая с них влагу и успокаивая шепотом на ушко. Он чувствовал, как Чимину страшно – его била дрожь, отчего альфе было мучительно на него смотреть.       Юнги попросили покинуть палату. Ему не хотелось оставлять Чимина, но тот робко кивнул и поцеловал в щеку, сжимая маленькой ладошкой его руку и затем отпуская. Чимина переодели в больничную одежду, в конце концов позволяя оставить поверх кофту альфы, которую омега отказался снимать. В палате остались только медсестры и НамДжун.       Альфа ждал всю ночь, до самого рассвета, почти не слыша криков – лишь иногда тихие, едва уловимые всхлипы, плач его родного Чимина. Казалось, что ожидание было тяжелым, слишком долгим, невыносимым. – Вы можете зайти, – медсестра пригласила Юнги в палату. Чимин был весь мокрый – лоб покрылся влагой, по щекам текли слезы, а пальчики все еще сжимали домашнюю кофту, пропитанную запахом альфы. – Ты как, мой маленький? – спросил Юнги, осторожно подходя к Чимину – он так волновался, стоя всю ночь за дверью без возможности быть рядом, держать за руку. Омега робко улыбнулся, протягивая ладошку. – Как ты себя чувствуешь? Тебе не больно? – Хорошо. Нет, мне не больно. Все нормально, – слегка покачал головой Чимин. Он знал, что будет больно – не давать малышу, которого носил под своим сердцем, жизнь – отпускать намного больнее, в тысячи раз страшнее понимать, что скоро он встретится со своим сыночком в последний раз.       Юнги снова принялся вытирать холодными ладонями его слезы, целуя в щеки. Он знал, что омеге было больно, просто Чимин слишком храбрый, слишком сильный, чтобы сказать об этом, хоть и кажется хрупким, беззащитным и таким ранимым. Он мягкий, заплаканный, душевный. Любимый.       Чимину так нравились эти короткие, осторожные поцелуи – они были только для него одного. В них снова была теплота, необъяснимая тоска и благодарность, скромные приятные откровения. – Ты молодец, Чимин, – Юнги гладил по волосам, убирая мокрую челку со лба и снова касаясь губами, покрывая все лицо поцелуями. – Ты отлично справился. Я горжусь тобой. – Я хочу увидеть его, – тихонько произнес Чимин, снова улыбаясь – его робкая счастливая улыбка едва касалась лица, но и этого было достаточно.       Медсестра передала Чимину малыша. Его уже помыли и одели в комбинезончик, который омега подготовил. Он был совсем маленький, спокойный – крошка шевелил ручками и смотрел прямо на Чимина. – У вас очень крепенький альфа, – медсестры и НамДжун позволили родителям немного побыть наедине. – Привет, малыш, – произнес Чимин, встречая крошечного альфу поцелуем в лобик, не скрывая слез. Его большие темные глазки были так похожи на Юнги – он весь был копией альфы, кроме пухленьких розовых щечек. – Он похож на вас, особенно глаза, – альфа взял малыша на руки. Чимин улыбнулся, наблюдая за тем, как Юнги долго прижимал к себе свое сокровище, бережно целовал в щечки – не мог насмотреться, затем переводя взгляд на Чимина и снова возвращая ему крошку – после всего, что омега пережил, сейчас он захочет побыть с ним рядом. – Спасибо, – прошептал Юнги, целуя за ушком. – Спасибо тебе, Чимин, – омега с маленьким крошкой на руках замер. Юнги спустился чуть ниже, касаясь губами пухлых и влажных губ Чимина. Он встревоженный, потерянный, но светящийся счастьем, отдающий так много. – Он такой красивый, наш сыночек.       Юнги поцеловал, чувствуя соленые от слез губы, слегка приоткрытые – Чимин отвечал несмело, робко и неумело. Его губы мягкие; такие же мягкие, как раньше, в тот единственный раз, когда Чимин поцеловал его. Он жался всем телом, ластился, крепко держа в руках малыша и целуя в ответ, глубоко и желанно. Юнги обвел большими пальцами скулы и еще влажные щеки, продолжая целовать со всем напором, проникая и благодаря, чувствуя в поцелуе всего Чимина – все его счастье, все смущение и настоящую неподдельную искренность, душевную теплоту.       Этот поцелуй не хотелось прерывать. Никто даже не пытался. Пусть Чимин дрожал, отдавал последние силы, даря любимому свой первый настоящий поцелуй – новый и неизведанный, откровенный, взрослый и наполненный заботой, пусть Юнги утопал в сладости, которую пробовал, чувствовал на языке, которой касался губами, которая только сейчас расцвела тем самым сахарным миндалем, молочным шоколадом и карамелью – никто не хотел, чтобы этот момент заканчивался.