Глава 3. Погасшее не вспыхнет вновь
16 апреля 2019 г., 17:54
Валенсия. Испания. 14:23
Главное, что бросалось в глаза, подъезжая к месту назначения – море. Целый чертов безграничный океан, виднеющийся где-то за высокими зданиями мегаполиса и пыльными трассами. Почему-то поселилась глубокая уверенность: окна его комнаты будут выходить прямо на пляж. Не то чтобы это было поводом для радости. Просто выбрасываться из окна, когда перед глазами красивый закат, отражающийся в бесконечной воде, куда как приятнее. Он не вспоминает о том, что вряд ли есть смысл сбрасываться со второго этажа. Это нужно очень постараться, чтобы добиться своего. Ну ничего, он упрямый. Он и впрямь, пусть и не серьезно, размышляет о суициде? Тревожный звоночек. – Постарайся просто никого не бесить, – попросил старший брат. Чимин на это лишь криво и язвительно улыбнулся. Будет стараться, как может. Но эту семейную черту, видимо, так просто не выведешь. Он окидывает оценивающим взглядом свой новый дом. Новый… Ему вдруг вспоминается разговор с Намджуном в машине, о том, что ему нужно что-то поменять. О господи, это он его так подготовить пытался? Чимин польщен. В доме много панорамных окон – грех было бы закупориваться от такого красивого города. Восточные окна, и правда, выходят прямо на пляж. Намджун паркуется во дворе и они, наконец, после долгой езды выходят. Чимин преодолевает желание потянуться – все же нужно производить правильное и серьезное впечатление на родителей своего будущего мужа. Престранное словосочетание так и не укладывается в голове. Первое, что Чимин с удивлением замечает: оба они корейцы. Не каждый день встретишь, пусть и в таком большом испанском городе, корейцев. Ему вообще не доводилось их здесь встречать. Он почему-то ожидал кого-то, вроде Даниэля (он еще не успел решить, хорошо это было бы или нет). Но получит кого-то, вроде Намджуна. Отец жмет руку своему другу, затем это делает Намджун. И настает очередь Чимина. Хватка у мужчины, представившегося Мин Джихеком, не менее стальная, чем его взгляд. От пристальности темных глаз Чимину становится не по себе, но он не подает виду, терпеливо выдерживая взгляд любой тяжести и спокойно глядя в ответ, ни разу не отведя глаза. Его учили, что даже когда сжимают кисть до хруста костей, нужно оставаться таким же непринуждённым, словно так случается каждый день. – Рад, наконец, с тобой познакомиться, – говорит мужчина. – Ты очень похож на свою мать. А вот упоминание о матери сбивает с толку. Он смог бы вытерпеть, если бы тот сломал ему руку при рукопожатии, но от этих слов все внутри перекосило. Он не любил упоминания о маме. Каждый раз вспоминать о ней было тяжело, а когда кто-то окунал тебя в это специально – это уже походило на грубость и наглость. Тем более, если это незнакомец. – Вы знали мою маму? – прокашляв горечь, не нашел, что еще сказать. Молчать нельзя. Ронять заданную тебе планку – нехорошо. – О, – буднично отозвался он, говоря о ней так, словно его мать отошла в уборную, а не, черт побери, умерла, – она была моей лучшей подругой, верно, Шинён? – Верно, – сухо, совсем не по-приятельски кивает отец. – Пойдем, нам накрыли на веранде. Она выходит на море, – постаралась рассеять сгущающиеся тучи госпожа Мин. – Я не голоден, – сразу отзывается Чимин, понимая, что они вовсе не есть идут. Ему не интересны их разговоры о сделке. Ему плевать, за сколько отец его продал. – Я могу посмотреть дом? – Да, конечно, – госпожа Мин тепло улыбнулась. Она создавала более приятное впечатление, чем ее муж. Возможно, это было всего лишь впечатление. – Там дворецкий, он все покажет. Чимин поблагодарил и с самым вежливым видом, на который способен, откланялся. Воздух пропитался морской влагой, и вокруг стояла духота, поэтому он торопливо шел по мощеной дорожке к дому, в которой наверняка было прохладно. Дверь не заперта, но тихий звонок оповестил о том, что внутрь кто-то вошел. Цветовая гамма не слишком сильно отличалась от домашней – привыкать не придется. Разве что теперь не было вечно попадающегося на глаза портрета и винтажной мебели. Ничто больше не дышало прошлым. Здесь пахло кокосами. Чимину это нравилось. – Пошел нахрен, Томас, – послышался шипящий и низкий, но молодой голос, полный недовольства, а за ним заливистый смех. Из кухонной ниши слева прямо на него вывалился – иначе и не скажешь – высокий парень в костюме. Испанец. Он отшатывается от Чимина, как от прокаженного, едва с ним столкнувшись. – Прошу прощения, – он приложил руку к сердцу, изображая искреннее раскаяние. – И сочувствую, – с усмешкой добавляет. – Тебе попался самый занудный муж из всех возможных. Ты ведь этот… Как его… – он задумчиво щелкает пальцами несколько раз, – Пак Чимин, да? Прости за бесцеремонность. – Я сказал, пошел отсюда нахрен, – повторил тот же голос из кухни, уже более спокойно. – Что из этих трех простых слов было не ясно? – Уже ушел, – испанец вскидывает руки, словно тот может увидеть его жест полной капитуляции, и пятится к двери. Перед самым выходом обещает: – Но я еще вернусь. Чимин провожает взглядом закрывшуюся дверь и мнется, прежде чем шагнуть в гостиную. Будто только тогда он войдет в дом окончательно, не имея больше возможности шагнуть назад. Как никогда прежде кости начинает выгибать нерешимость. Он совсем не уверен в том, что хочет туда заходить. Словно съест его кто, ей богу. Он вздыхает и все же делает шаг, который показался длиннее всей той дороги, что они уже преодолели от дома. Кухня оказывается смежной вместе с гостиной, отходя в сторону от прихожей. Парень стоит к нему спиной, но он уже довольно много может о нем сказать. Во-первых, ха! Это корейское проклятье (хотя, если посмотреть на его брата, то что-то немного не сходится). Он оказывается не выше него самого. Даниэль, да и все остальные парни в университете возвышались над ним минимум на голову. Только. Не начинай. Сравнивать. Нет, он не станет сравнивать их с Дэном. Ни за что. Будущий муж, имя которого он даже не удосужился узнать, методично и тщательно моет руки в кухонной раковине, закатив рукава белоснежной рубашки. Его худые кисти непривычно для этих мест бледны, словно он никогда не выходил на солнце. Он бросает на него застеленные пеленой напускного хладнокровия глаза, и Чимин с долей разочарования признает догадку верной: кто-то, вроде Намджуна. Почему все они смотрят на него с этой мнимой снисходительностью? Словно все они знают что-то, не веданое ему одному. Тот вытирает руки о вафельное полотенце, обходя стол и останавливаясь в пределе формальной дистанции. Протягивает руку для рукопожатия и представляется: – Мин Юнги. Чимин тормозит немного, но все же пожимает ледяную ладонь. Едва сдерживается, чтобы не спросить, есть ли в ней вообще кровообращение. – Итак, все просто, – флегматично оповещает Мин. – Ты живешь своей жизнью, я – своей. И мы не становимся друг у друга поперек горла. Да, он знает, у них всегда все просто. Он пожимает плечами. Все, что его интересует – где ближайший бар.***
На следующий день Чимин возвращается домой, когда солнце уже давно видело десятый сон. Ночной воздух казался чересчур душным, пьянящим. Хотя очень «хорошо подшофе» он вовсе не от воздуха. Время в баре летело незаметно, словно кто-то бросал его в огонь вместо дров. Музыка здесь была тише, спокойнее, отдаленнее. Можно было вглядываться в темные морские просторы, безлюдные дали ночного пляжа. Песок остывал, зато внутри становилось жарко. Уходить не хотелось. Он не совсем понимает – да и не хочет, – что его так привлекает. Алкоголь? Признать это – значило бы признать себя алкоголиком. А он не считал себя таковым. Он – жертва. Жертва нещадных обстоятельств. Ему приходится это делать. Счастливые люди не пьют. Ему нравится спокойствие, которое он здесь ощущает. Как будто вся его жизнь, все его проблемы остаются за чертой, вне. А он прячется от них по барам, как в своей раковине. Здесь никто не смотрит с осуждением – ну, по большому счету, потому что здесь всем на тебя плевать. Но это даже хорошо. Хоть где-то за ним не следят пристальные глаза, готовые распять за любую ошибку. Здесь никто не станет его учить и упрекать. Говорить, что он сам виновник своих страданий. Ведь нехрен быть таким наивным. Что ж, ладно. Людям приходится учиться лишь на своих ошибках – не на чьих-то еще. Падать ниже, чем туда, откуда еще можно подняться. А потом учиться летать, если придется. Пусть только станет чуть легче. Он перестанет. Обязательно перестанет… А если легче не станет? Об этом думать не хотелось. Должно стать. Он наваливается на незапертую входную дверь и, едва не перецепившись через порог, шагает в квартиру. Удивительно, но в полутьме, разгоняемой лишь фоновой подсветкой, с шаткой координацией ему удавалось лавировать меж предметами мебели, ничего по пути не опрокинув. Впереди, с лестницы, послышались шаги. Но он отвлекся, неловко подхватывая сбитый им же торшер, при этом едва не упав вместе с ним. Выровнявшись, попытался сфокусировать мыльный взгляд. Устоять ровно в его состоянии было затруднительно, поэтому он то и дело переминался с ноги на ногу, так и не отпустив торшер. У основания лестницы стояла девушка, ловко застегивающая замок короткого кораллового платья, змейка которого бежала по спине. Чимин даже застопорился на несколько долгих мгновений, задаваясь вопросом, как она провернула это и не свернула себе руку. Вниз по ступеням за ней спускался его будущий муж. Почему-то в мыслях он звал его именно так. Словно тот все еще оставался безликим. Словно думать о нем, как о реальном человеке, носящем имя, было слишком. Или все было еще проще… Его имя определенно вызывало невольное раздражение. – Увидимся позже, – говорит девушка, оборачиваясь на него и поправляя растрепавшиеся волосы. И улыбается: – Спокойной ночи. Она проходит мимо Чимина, одарив его лишь несколькими секундами оценивающего, отчасти пренебрежительного взгляда. Он стойко его стерпел, сильнее сжимая в руках торшер, чтобы не сдвинуться с места – словно пытался слиться с интерьером. Мнение незнакомки его волновало мало. Но вот видеть презрение где-то глубоко в глазах «его будущего мужа» – не самое приятное. Но все еще не достаточное, чтобы действительно задеть. Юнги смотрит на него с едва уловимой вопросительностью. В его взглядах вообще сложно было улавливать и различать эмоции – этим он очень напоминал хладнокровных Намджуна и отца… Да и вообще, всех их. Наверное, это раздражало больше всего. Но этого и стоило ожидать. Он не разочарован и не удивлен. Это просто бесит. – Что? – Чимин с вызовом вскидывает брови в ответ. – У тебя своя жизнь, у моя своя, помнишь? Я ведь не спрашивал, кто это была. Юнги расслабленно облокачивается на перила, в глазах проскальзывает усмешка, и невозмутимо отвечает: – А я ничего и не говорил. Чимин с излишним дерганным недовольством отпускает несчастный торшер, и тот, покачнувшись, все-таки летит на пол. В гибели светильника Пак винит «будущего мужа» и вскидывает наверх полные недовольства глаза. Тот с ехидностью снисходительно смотрит сверху вниз. – А твой вид буквально кричал, – наконец, произносит он, вкладывая в твердость голоса все силы, оставшиеся от гуляющей где-то далеко трезвости. Юнги насмехался над ним. Определенно. Насмешка была высшей демонстрацией его превосходства. Никто еще не смеялся над ним так открыто и высокомерно. Обычно, с ним обращались обходительнее – имя опережало своего хозяина. Здесь это не работало. Но совсем не значит, что Чимин станет с этим мириться. – Просто твой отец забыл в брачном договоре упомянуть об алкоголизме, – язвительно замечает он. – Прости, справку не выдали, – в тон ему отвечает Пак, и, окончательно потеряв способность к вертикальному положению, опускается на светлый кожаный диван. Тело устало гудит, поэтому он с облегчением выдыхает, почувствовав опору. Наливающаяся в конечностях тяжесть начинает клеить к дивану намертво. Негодование потихоньку стихало – он был слишком устал для этого. Веки своевольно опускались, но сознание не торопилось уплывать в туманные дали. – Это была твоя девушка? – зачем-то спрашивает он. Вообще, ему не слишком-то интересно. Он же только что говорил, что не станет лезть в его жизнь. Но разве ему раздражать можно, а Чимину нет? – Нет, – спокойно пожимает плечами тот. Чимин не видит этого, но почему-то твердо уверен, словно знает его не второй день, а сотый год. – У взрослых людей взрослые потребности. – А-а-а, – лениво тянет Чимин с нарочитым пониманием, уточняя: – Проститутка? Юнги закатывает глаза. Не понимает, зачем ведет этот бессмысленный разговор с не совсем соображающим человеком. – Нет, – все же отвечает он. – Она приходит сюда именно потому, что она не… – Да ладно, – отмахиваясь, прыскает Чимин. – Не обязательно считать себя таковой, чтобы спать за деньги. – Она приходит сюда не за деньгами, – спокойно возражает он. И уже без иронии, серьезно добавляет: – В отличие от некоторых. Чимин резко распахивает глаза. Его словно окатывает ледяной водой, пробегающейся волной онемения по телу, отрезвляя. Ему определенно не послышалось. Слова так громко прогремели в ушах, что сомнений и не возникало. Кем-кем, а шлюхой его еще никто не называл. – Пошел ты, – фыркает он, гневно пялясь в кофейный потолок. Со скрежетом от твердости и строгости тона, чтобы не оставалось сомнений: – Мне нахрен не сдались твои деньги! Он отрывается от спинки, несмотря на то, что все тело протестует, и выравнивается, расправляя плечи. Пытается испепелить невесть что возомнившего о себе Мина взглядом. Да пусть к дьяволу катится со своими гребанными деньгами! – Тем не менее, ты здесь. – Не по своей воле, – парирует Пак. – А я что, силой тебя держу? – Чимина вымораживает нагло вскинутая бровь. Он ошибся, чертовски ошибся. Юнги не кто-то, вроде Намджуна. Он гораздо-гораздо хуже. От концентрации высокомерия и снисхождения – словно он действительно превосходит его хоть в чем-то – начинает мутить, пусть он и успел опустошить желудок несколько раз по пути
