Forever young

За окном бушевала невиданная гроза. Мелькавшая ослепляющими вспышками молния не позволяла ни на мгновение закрыть глаза. Заставляла с настороженным ужасом пялиться в огромное окно. Чимин знает, что он уже давно не маленький мальчик, позволявший себе такую слабость, как боязнь грома. Но что-то неугомонное внутри зудело и жгло. Он вылез из-под набитого теплого одеяла, и под голубую хлопковую пижаму забрался сквозняк. Босые ноги соприкоснулись с ледяным полом, резким контрастом пытаясь загнать его обратно в постель. Но он упрямо поднялся, сделав несколько шагов к окну. Дождь так яростно вколачивался в стекло, что, казалось, еще немного – и пробьется внутрь. Он вышел из комнаты. Не знает, зачем. Хотелось пить – но не достаточно сильно. Он не любил сидеть в комнате, когда бессонница не давала векам сомкнуться, а разуму утонуть во снах. Внизу слышалась какая-то суета, привлекшая внимание. Он подбежал к перилам на верхушке лестницы, выглядывая вниз. Свет не горел, стояла темнота, прерываемая лишь блеклым отсветом дворовых фонарей и молниями. Внизу, торопливо натягивая пиджак и попутно складывая какие-то файлы в дипломат, металась мама. Она была слишком сосредоточена и напряжена, чтобы заметить его присутствие. – Мам? – беспокойно позвал он. – Что ты делаешь? Куда ты? Она останавливается, замирая на нем настороженным взглядом, словно совсем не ожидала, что кто-то застанет ее за побегом. – Мне нужно на работу, отвезти кое-какие документы, – успокаивающим тоном произнесла она, но он не был убедителен. – Посреди ночи? – с сомнением уточнил он. – Мама, ты видела, что за окном? Она бросает невольный взгляд на окно. Тяжело вздыхает, защелкивая дипломат, и мягко говорит: – Чиминни, милый, иди спать. Я скоро вернусь. – Скоро? – недоверчиво переспрашивает он. Ему хочется оказаться там, внизу, вцепиться в нее мертвой хваткой и не отпускать. Но все, за что он до боли в пальцах цепляется – жесткий деревянный поручень. – Час туда и час назад, – она натянуто улыбается, силясь рассеять его волнение, но у нее не получается. Сердце стучит в груди слишком сильно. – Это не может подождать до утра? Она поджимает губы и качает головой. За окном гигантским гонгом, раскалывая своим шумом мир напополам, гремят тучи. Ему едва удается разглядеть ее лицо в бледном мелькании молний. – Нет, прости. Иди спать, милый, пожалуйста, – просит она. Он только и видит, как мама, несколько раз на него обернувшись, идет к выходу. Хватает со стеллажа ключи, и он понимает: она решила не вызывать среди ночи водителя. Он знал, его мать водит превосходно, но переживаний от этого становилось не меньше ни на грамм. С хлопком двери еще один душераздирающий раскат грома пробегается над домом. Этот гулкий раскат вырвает его из липких, холодных рук сонного омута. На секунду ему кажется, что он оглох. Вздрагивая, едва не подскакивает. Моргает, пытаясь вернуться к реальности. Несколько мгновений ему нужно, чтобы понять: никакого грома нет. Его разбудил грохот стакана о барную стойку. Спокойно сжигает раскаленный песок порыжевшее предзакатное солнце. Где-то вдалеке слышатся крики резвящейся на пляже ребятни. Точно. Бар у пляжа. Он хмурится, понимая, что отрубился прямо здесь, за барной стойкой, как самый последний пьяница. – Разбудил? – с деланной виноватостью интересуется ехидный голос. Он скользит растерянным взглядом по деревянному полу, по железной ножке стула вверх, по парню, оглядывая с ног до головы, попутно пытаясь вспомнить, откуда ему знаком этот голос. В голове странной ассоциацией гремит хриплое «пошел нахрен, Томас». И действительно, тот самый испанец, с которым он столкнулся, едва ступив на порог. – Что, семейная жизнь оказалась столь невыносимой? – участливо, но с иронией любопытствует он. Мысли лениво тянутся тугой жвачкой. Мозг слишком медленно обрабатывает информацию. Чимин запоздало отвечает: – Фактически, ее еще нет. Стоп…– он настороженно выпрямляется, а сон окончательно смывает морским ветром. Закрадывается подозрительная мысль, что он проспал собственную свадьбу. Кажется, это выглядит настолько очевидным, что парень усмехается и успокаивающе говорит: – Расслабься, церемония только вечером. Но регистратор с твоим отцом, Юнги и его отцом уже ждут твоего прихода. Ты еще можешь успеть. Он на несколько секунд замолкает, оценивающе его оглядывая. В нем не читается никакого презрения, пренебрежения, пустого высокомерия и бесящего хладнокровия. – Томас Моранес, – представляется тот, – а, как для мужа моего лучшего друга, просто Томми. Чимин подпирает тяжелую после выматывающего кошмара голову рукой и вопросительно вскидывает брови. – Ты выглядишь слишком похожим на человека для того, чтобы быть его лучшим другом, – замечает он. На это заявление Томас усмехается. – Что ты тут делаешь? Ты не похож на того, кто посещает такие заведения при свете дня. – Проверяю эффективность рабочего процесса. Это мое заведение, – без намека на пафос отзывается он. – Теперь ты становишься больше похожим на лучшего друга Мин Юнги, – соглашается Чимин, взглядом следя за полетом пикирующей над морем чайки. Он отряхивает руки от несуществующей грязи и вздыхает: – Позвоню водителю, а то и вправду опоздаю. – Хочешь, я подвезу тебя? – вежливо интересуется Томми. От предложения Чимин теряется. К водителю не трудно было привыкнуть: он должен быть профессионалом своего дела, и одного раза бывало достаточно, чтобы перестать чувствовать нарастающее под кожей параноидальное беспокойство. О Томасе он не знал ничего. Не знал, действительно ли его права не купленные. Действительно ли он не пил ни грамма. Действительно ли он готов доверить ему свою жизнь. – Эй, ты чего? – непонимающе переспрашивает Моранес, замечая его замешательство. Чимин мотает головой, отгоняя мысли, окружившие его голову роем шершней. – Ладно, – стараясь сделать тон как можно более непринужденным, кивает он. Отказывать было неудобно, несмотря на то, что водителя не пришлось бы слишком долго ждать. Чимин бросает взгляд на наручные часы, что жестким кожаным ремешком сдавливают кисть. Без двадцати восемь. Он смутно вспоминает, что пришел сюда, едва солнце подкралось к зениту. Он больше не чувствует хмельной слабости, голова раскалывается и мысли слишком медлительно переваливаются с места на место, но зреют вполне адекватно. Томас перекидывается несколькими словами с барменом, давая какие-то указания, пока Чимин пытается прогнать послесонную пелену тумана. Серебристый матовый автомобиль ждет на парковке, при вьезде на пляж. Чимин замешкался, размышляя, стоит ли ему сесть назад или все-таки вперед. Сзади он чувствовал себя комфортнее, беспокойство щипало под кожей не так сильно. Но это, должно быть, будет странно. Чимин не хотел, чтобы возникали вопросы, на которые он не готов ответить. Он садится вперед, первым делом пристегиваясь. – Приготовил свадебное платье? – с усмешкой интересуется Томми, садясь на водительское сидение и вставляя ключ зажигания в замок. – Очень смешно, – закатывает глаза Пак. И чересчур серьезным, озадаченным тоном замечает: – Ты не пристегнулся. Томас бросает на него странный взгляд, словно он сморозил несусветную глупость, но все же пристегивает ремень. Чимин успокаивается, когда замечает, что Моранес при вождении не сводит с дороги взгляда. Хотя мысли его явно где-то далеко от несущихся рядом машин и свежей дорожной разметки. А глаза Чимина то и дело притягиваются к спидометру, как к магниту. – Не стану спрашивать, что ты делал в баре средь бела дня, – говорит Томас, когда машина тормозит на несколько секунд на красный свет светофора и снова набирает скорость. – Но хочу сказать, что тебе не нужно переживать по поводу вашего брака. Юнги не такой невыносимый, каким кажется. – Хотелось бы верить, – хмыкает Чимин, складывая руки на груди. Раздражение вызывало одно лишь воспоминание о вчерашней перепалке – несмотря на нетрезвое состояние, он помнил все до мелочей. – Кажется, я жутко его бешу. – Уже успели поцапаться? – слишком понимающе произносит он. Прямо перед ними проносится машина, едва они успевают притормозить на следующем перекрестке. Чимин сильнее сжимает подлокотник. – Не принимай близко к сердцу, он по-другому и не умеет. – В голове не укладывается, откуда у него лучший друг, тем более такой, – закатывает глаза Пак. Через несколько секунд всплывает неловкое чувство многозначительности собственной фразы, и он не успевает уточнить, а посерьезневший Томас, уловивший несуществующую ехидную укоризну, твердо заявляет: – Дело не в связях или деньгах. Я нуждаюсь в нем, как в человеке. Странная фраза, неосторожно цепляющая внутри тонкие струны. Он точно знал, каково это, нуждаться в ком-то, как в человеке. Или ему так казалось. – Я не это имел в виду, – протестует Чимин, отрицательно покачав головой. Он с облегчением мысленно выдохнул, когда Томми снисходительно усмехнулся. Его снисходительность очень разнилась со снисходительностью Мина: она была выражением терпеливости, а не высокомерия и покровительственности, как у «его будущего мужа», – даже внутренний голос произносит это с иронией, словно, едя на свадьбу, он все еще не до конца принял ее факт. – Зачем все это? – Чимин уже со счета сбился, сколько раз он задавался этим вопросом с того самого вечера, когда отец «обрадовал» его этой новостью. Он надеялся, что хоть кто-нибудь даст ему вразумительный ответ. – Зачем Мин Джихеку выдавать своего единственного натурального сына за парня? – конкретизирует, давя акцент на ориентации. – Я понимаю, мы живем в толерантной стране. Но… это же абсурд. Как отец вообще смог его уговорить? Лично я бы так с сыном не поступил. – На кону стоит что-то очень большое, – неожиданно серьезно говорит Моранес. Пусть это и не отвечает толком на его вопрос, но удивляет Чимина: он ждал, что тот в очередной раз отшутится. – Они не посвящали меня в подробности, но, видимо, дело действительно стоит того. Хотя, вроде как, это твой отец настоял на свадьбе. На любые вопросы «зачем?» ему всегда отвечали – «так надо». Ему никогда не нравилось мириться с такой коварной таинственностью, постоянным увиливанием от ответа. Если его отец что-то решил, так обязательно надо. И никак иначе. Аксиома, которую он всю жизнь пытается опровергнуть. В голову даже проскользнула шальная мысль сбежать с чертовой свадьбы, лишь бы не подчиняться. Почему вся его жизнь – выполнение идиотских приказов?! Только вот некуда сбегать. Он уже сидит здесь, в своем персональном серебряном автозаке, и мчит навстречу судьбе. Судьба всегда была для него чем-то иным, ведь ее вершителем был отец. Судьба – это обреченность, это расписание, по которому он должен жить. Интересно, если бы он сейчас сказал Томми разворачиваться и мчаться в закат, послушал бы он? Он замечает на себе скошенный многозначительный лукавый взгляд и впадает в мысленный ступор, ведь неокрепшее после сна тело и так замерло в нерешительности. – Но я бы не был так уверен в… – его коварная ухмылка зарождает в нем любопытство. – Он убьет меня, если узнает, что я рассказал тебе. Я едва выжил, когда он узнал, что я рассказал его отцу… Но разве без риска не скучно жить? Я не стал бы с такой уверенностью заявлять о его натуральности. Его ориентированность как минимум биполярна. – Что? – неверяще переспрашивает Чимин, растерянно уставившись на дорогу. – Если спросишь, он будет отрицать. Он сказал, что скорее уйдет в монастырь, чем станет спать с мужиком. Наверное, ему невероятно трудно было переступить через себя, чтобы исполнить волю отца. С другой стороны, принципу он не изменяет – брак ведь фиктивный. – Я не замечал в нем склонности к гомофобии, – пожимает плечами Пак. – Чтобы не быть сторонником, не обязательно быть противником, – непринужденно замечает Томас. Видимо, тема ориентации лучшего друга очень его забавляла. Наверное, именно потому, что раздражала Юнги. Чимину вдруг приходит в голову, что наверняка нет никого, кто знал бы «его будущего мужа» лучше Томми. Он ободренно выпрямляется, наконец, замечая хоть какую-то пользу в будоражащей нервозность поездке. Отец учил его, что нужно извлекать выгоду даже из самых каверзных и неудобных ситуаций. По крайней мере, он мог задать Томасу вопросы, ответы на которые, он уверен, не услышит от Юнги. От «будущего мужа» вообще трудно было добиться вразумительного лаконичного ответа именно на то, что он спрашивает. Или он был чересчур лаконичен и прямолинеен, словно и не отвечал вовсе. В отличие от легкого в общении Моранеса, говорить с Мином было невозможно, не оставив при этом отвратительного и мерзкого осадка тяжелого чувства злобы и раздражения. – Что это за девушка, которая приходит к Юнги? – интересуется он. – Эрика? – вскидывает брови Томми. Чимин передергивает плечами. Откуда ему знать, сколько у него девушек и как которую зовут. Но вопрос оказывается риторическим. – Они знакомы еще со студенческих времен. И спали тоже примерно с тех пор, хотя в отношениях никогда не состояли. Эрика даже похуже него будет – у них слишком невыносимые характеры, чтобы попытаться их совместить. Но… Моранес замолкает ненадолго, притормаживая позади темно-красного кабриолета, а впереди тянется длинная цепочка из машин: они попали в пробку, хотя ехать, казалось бы, всего ничего. Чимин расслабленно откинулся на спинку, отдаленно промелькнула мысль о том, как будет выглядеть его опоздание на собственное бракосочетание. – Но они научили меня, что спасти отношения может только их отсутствие, ведь за все это время мне успела разбить сердце приличная кучка парней. Все, кому не лень. Голова сама невольно поворачивается в его сторону, а глаза пробегаются удивленным взглядом. Это не было столь неожиданным на фоне новости о «будущем муже», но, кажется, гей-радар начинал барахлить – или просто люди из «высшего общества» настолько сильно контролируют всего себя, что нельзя заметит того, чего они не позволяют. И, видимо, Томас не так прост и открыт, как кажется. – Чего так смотришь? Имеешь что-то против? – с сарказмом интересуется он. Чимин по инерции мотает головой. Он прокашливается, возвращая мысли на землю, и продолжает, как ни в чем не бывало: – Почему он стал таким… – Пак завис, пытаясь подобрать наиболее подходящее слово для описания. В голову лезло только «…как мой брат», но вряд ли Моранес был с ним знаком. – Таким сухим буржуем. – Ты видел его родителей? – вскидывает брови тот. И не дожидаясь ответа, продолжает: – Ну вот. Машина заезжает во двор, когда светлые ворота разъезжаются в стороны. Прислуга готовит двор к вечеринке, на которую были приглашены все возможные партнеры отца и господина Мина. Его дом – пусть он и не признает его – превращают в «нейтральную территорию». Это раздражает. Чимин ненавидит все эти приемы и светские вечера: он попросту не умеет «держать лицо». Нет, эту способность он не унаследовал ни от матери, ни от отца: тот всегда был непроницаем, голос звучал уверенно и убедительно, а она умела очаровывать людей одним лишь взглядом, поэтому он часто брал ее с собой на сделки. Если отца учили этому на протяжении жизни, у мамы словно был врожденный талант. Раньше Чимина тоже на них брали. Обычно там царит невыносимая скука и занудные разговоры, перетянутые лоском фальшивой безукоризненной вежливости и доброжелательности. Он прекрасно понимает, за этими разговорами прячется что-то большее, но он никогда не хотел знать, что. Не хотел окунаться в этот мир, – все равно что нырнуть в бассейн с вязкой нефтью и вылезти с ног до головы черным, грязным. Когда он поставил отца перед фактом, что выгодную партию на этих приемах для него не найти, да и искать не надо, а затем и прячась от него в своей комнате за книжками, тот перестал таскать его на подобные вечера. Это были войны двух упертостей, которые, подобно воде, заполняли овраг между ними. Смерть мамы вырыла целый ров, и никто из них больше не хотел переходить на другой берег. – Вас уже ожидают внутри, – рядом оказывается пожилой, но достаточно жилистый дворецкий Диего, стоит только ему вылезти из машины. – И еще, все оставшиеся вещи перевезли из вашего дома. Чимин машинально кивает. Не особо торопится, несмотря на то, что его «уже ожидают внутри». За длинным обеденным столом в левой части гостиной во главе сидит незнакомый мужчина в костюме, друг напротив друга сидят его отец и отец Юнги, о чем-то негромко переговариваясь – до Чимина не долетало ни слова, хоть расстояние от двери до стола не было таким уж большим. Они тоже были в костюмах. Чимин почувствовал неловкость: на своей собственной свадьбе, когда все остальные в чертовых смокингах – как, в такую-то жару?! И это даже несмотря на кондиционер! – он в светлых джинсах и в белой футболке, благо, без принта. Хотя подобный внешний вид хорошо демонстрировал его отношение ко всему этому фарсу. По ступеням спускается Юнги – и все равно его шаги звучат громче, чем разговор их отцов. Чимин чувствует облегчение – не один он решил выразить пренебрежение. «Его будущий муж» не обременял себя дурацкими деловыми костюмами, надев черные джинсы и не удосужившись даже затянуть красный галстук, контрастирующий с белоснежной рубашкой. Чимин едва сдерживает фырканье. Рубашки словно были ему второй кожей, потому что ничего кроме них он на нем еще не видел. Хотя, кажется, он и понимает почему – те совершенно безобразно и противозаконно ему идут. Он стопорится, заставляя эту мысль раствориться и желательно никогда не возвращаться, поэтому пропускает тот момент, когда «вот уже почти совсем муж» останавливается напротив и окидывает своим противным, неясно что оценивающим взглядом. Твердые и сухие глаза проходятся по коже, почти оставляя ощутимые царапины. Ему кажется, что с его языка вот-вот слетит какой-нибудь едкий комментарий, и Чимин уже готовится ответить, что он может запихать свои слова туда, откуда он их достал. – Я думал, ты уже не приедешь, – спокойно произносит Мин, будто говорит о том, что ожидал дождя, а тот не пошел, и он зря брал зонт. Чимину показалось, что это «думал» очень уж похоже на «надеялся», и он едва преодолевает желание показать ему язык, словно мстительный и идущий наперекор всему ребенок. – Я трусливо не сбегаю даже от таких, как ты, – отвечает ему Пак. Алкоголь уже выветрился из головы, а вот желание дерзить в ответ лишь окрепло. – Сбегаешь, – буднично возражает он. – В алкогольное опьянение. Чимин собирается бросить что-то в ответ, но пронзительный взгляд соскальзывает куда-то ему за спину и сбивает с мысли. Он замечает, как каменеет каждая черта лица «его без пяти минут мужа», и холоднеет взгляд – его словно обдает морозным зимним ветром. – И тебе добрый день, Юнги, – раздается позади непринужденный тон Томаса. В его голос врослась ехидность и легкая ирония, преследуя каждое произнесенное им слово. Мин ничего не отвечает, безразлично поворачивается, словно уловил у Чимина за спиной лишь свист сквозняка, и идет в сторону длинного стола гостиной. – Хватит дуться, – бросает Моранес ему вдогонку, – как дешевая барышня, набивающая себе цену. Эй, я серьезно вообще-то! Но его тщетные попытки остались проигнорированы. Чимин бросает через плечо сочувствующий взгляд с проблеском любопытства: ему интересно, что нужно сделать, чтобы Юнги стал игнорировать, а не разбрасываться грубостью, накопившейся от постоянной нарочитой вежливости. И ему приходится следовать за ним, чтобы, наконец, тот из «его будущего мужа» превратился в «настоящего». Вот только не обретя при этом плотности и хоть какого-то избитого подобия реальности. – Добрый день, – здоровается он, садясь за стол со стороны отца. Он сразу же чувствует это: как холодеет где-то под диафрагмой. Глаза натыкаются на прожигающий взгляд Мин Джихека. Тот не просто пристально приглядывается к чему-то в нем, Чимин понимает – у него такие глаза. Не заслоняют пленками из корок равнодушного льда тьму внутри, не запирают ее, защищая таких, как Чимин. А демонстрируют всем желающим, осмелившимся в них заглянуть. Пак сразу же их и отводит, избегая смотреть ему прямо в глаза. Если его отец внушал уважение и узлучал строгость, этот человек – пугал. И вопрос «почему?» не решался найти свой ответ, сторонился размышлений. Он позволил вниманию перетечь на незнакомого мужчину. Тот перебирал на столе бумаги и нисколько не обращал на собравшихся внимания. В его казавшейся размеренной и точной суетливости было что-то нервное. Он, вероятно, регистратор их брака. Как все оказалось просто и плоско, хотя не то чтобы это расстраивало, наоборот. Куда как хуже могло быть, если бы из этого раздули что-то огромное и наиграно переливающееся на свету. Возможно, ему даже удастся избежать вечернего приема, пусть он и, формально, его собственный. Было бы даже грустно, не будь ему смешно: похоже, даже его собственная свадьба не шибко-то требовала его непосредственного присутствия. Пока Пак Шинен и Мин Джихек о чем-то договаривали, а разглядывание регистратора больше не могло занять его скуку, он уперся взглядом прямо перед собой. Напротив за столом сидел «его будущий муж». И глаза невольно скользили по отстраненному выражению его лица, где отражались точеные забвением мысли, далекие отсюда. По так и оставленному в безразличном жесте не затянутому галстуку и не до конца застегнутым двум последним пуговицам рубашки, что наверняка жесткостью сдавливали бы горло. Слишком небрежно для собранного педанта. – Ладно, – подвел черту смутного – Чимин так и не смог извлечь его суть – разговора господин Мин. – Твоя мать сможет приехать только вечером. Так что мы можем начинать, – эти слова служили сигналом для регистратора, и он, до этого, казалось, пребывающий в отстранении от них, сосредоточенный на бумагах, уловил его и поднял глаза. – Я все перепроверил, – сообщает он, поправляя очки на толстой переносице. – Два раза. – Чудесно, – доброжелательность господина Джихека звучит слишком холодно даже для того, чтобы казаться фальшивой. Или Чимин так думает, потому что от него веет чем-то настораживающим, пробегающимся иглами по коже. Регистратор прочищает горло, приставив к губам кулак, и снова поправляет очки, затем сцепляет руки в замок, уперевшись локтями в стол, и переводит взгляд прямо на Чимина. – Согласны ли вы взять в мужья Мин Юнги? – чеканит он заезженный текст. – Да, – бесцветно, так же механически отзывается Чимин, просто потому что ничего другого ответить не может, будто читает текст сценария где-то на сцене вшивого театра. В детстве ему казалось, что брак – это что-то особенное, искреннее и сакральное. Но только многим позже он понял, что семья и брак – совсем не одно и то же. Поэтому он так легко отпускает этот ответ, словно он – вовсе пустой звук. – Мин Юнги, согласны ли вы взять в мужья Пак Чимина, – повторяет он уже для Мина. Тот отстраненно кивает и повторяет такое же мертвенно пустое «да», не значащее ровным счетом ничего. Регистратор протягивает вперед лист, веля поставить подпись. Как много она значит в мире законов и правил, как мало – в настоящем, живом. Он встречается со «своим уже мужем» взглядом, натыкаясь на слишком осмысленные для погрязших в мыслях глаза, когда Юнги протягивает через широкий стол руки, держа между большим и указательным пальцем серебряное кольцо. Чимин протягивает руку, ощущая что-то странное. Что-то между растерянностью, неловкостью и замешательством. Ему казалось, здесь не было места пустым формальностям, тогда зачем эта? Он с облегчением замечает, что кольцо Юнги уже на пальце и ему не придется проделывать то же самое, сгорая под его взглядом. Ну что ж, он может только поздравить отца с удачной продажей. Мужчина складывает документы в папку, поднимаясь из-за стола. Остальные встают тоже. – Все в порядке? – интересуется отец в искалеченной попытке заботы, перед тем, как покинуть дом. Чимин лишь лаконично кивает – порядок? Его жизнь сплошной хаос. Но ничего нового он ему не сказал бы. Родители ушли, оставив дом, хоть и полный людей, пустовать. Томас, по всей видимости, тоже уехал. В этом доме было слишком много места, которое нечем заполнить. В нем, в Чимине, слишком много пустоты, которую заполнить тоже некем. Воздух казался слишком разряженным. Голова – слишком трезвой. Мысли вновь тяжелели, спутывались в комок, который никогда не хотелось распутывать. Между ними несколько секунд висело напряжение. Недосказанность. Вернее – неспособность сказать, ведь говорить было нечего. Витала острая атмосфера неопределенности, потому что не ясно, кто они теперь такие. Кто друг другу? Не мужья уж точно. Но и не чужие?