Forever young

Порозовевшие предзакатные лучи просачиваются в комнату сквозь стекла широких окон и прозрачные занавески. Небо начинало густеть и темнеть, уходя за пределы оконной рамы. Чимин ловит себя на том, что читает одно и то же предложение уже целую минуту. Наверное, нужно было для летнего чтения брать что-то полегче молекулярной биологии. На столе покоятся еще несколько талмудов и книжек потоньше, но, как прокомментировал Юнги: с первого раза он не смог бы выговорить даже название. Конечно, он ведь наверняка заканчивал что-то более ему подходящее. Какой-нибудь престижный столичный предпринимательский вуз. Чимин пошел по стопам матери – она была гениальным ученым – и учится на биохимическом факультете в том же самом университете, в каком когда-то училась и она. Он не знает, действительно ли это ему нравится. Или просто он хочет, чтобы нравилось, хочет, чтобы в нем было больше ее. Но раз он терпит до сих пор, то это, определенно, хотя бы у него получается. Мама искала лекарство от рака, загоревшись этой идеей еще на самом первом курсе университета. Часто рассказывала ему сказки о волшебнике, который однажды найдет лекарство от всех болезней. Никогда этим волшебником она не называла себя, но он знает, она верила в успех. Вот только не успела… В них с отцом было кое-что идентичное. Одержимость. Своей работой. Ее одержимость ее и погубила. Отличительным было то, что для нее семья всегда была на первом месте. Что, все же, ее не спасло. Она оставила его. Оставила тогда в ночной грозе одного. Он просидел в гостиной всю ночь, а она так и не пришла. Хотя обещала! Чимин откладывает книгу, так приятно пахнущую свежим изданием. Взгляд окончательно замылился и отказывался складывать буквы в слова. Он бросил взгляд на часы в резном гранатовом обрамлении и не увидел цифр, не увидел тонких черных стрелок – единственная четкая мысль в голове оповестила: время выпить. Закат, дневной жар идет на спад, а трудоголики разбегаются по домам, как муравьи, – что может быть лучше? Хорошо будет, если он выскользнет из дома еще до возвращения Юнги с работы и не пересечется с ним, не получит дурацкий укорливый взгляд с высоты его раздутого самомнения. Он, натягивая черную футболку, застывает на мгновение и фыркает. Потому что даже если он будет собираться со скоростью улитки, все равно успеет. Юнги, подобно отцу, влюблен в свою работу и вряд ли расстанется с ней слишком рано. Он дарит ей все свое время, мысли и жизненные силы. Что это, если не истинная любовь? Он застегивает ремень на джинсах, берет телефон с карточкой со стола, засовывая в задний карман, и выходит из комнаты, не захлопнув за собой дверь. Мысли и мышцы расслабляются в сладком предвкушении легкого вечера, а предупреждения о похмелье где-то на подкорке спокойно отправляются в мысленную «корзину». Догадки о том, что это неправильно, глупо и трусливо – убегать вот так от своих проблем к алкоголю – отправляются вслед за ними. Ему плевать. Абсолютно. Зачем усложнять и так непростую жизнь? Одушевленный подобным равнодушием и спокойствием, легкой походкой он спускается по лестнице, приближаясь к двери. Участливый голос где-то за спиной застает врасплох: – Господин? Чимин замирает, так и не успев дотянуться до ручки, и оборачивается. Голос смутно знаком и принадлежит, судя по всему, дворецкому. – Чем могу помочь? – спокойно любопытствует Чимин. – Господин сказал, что вы не можете покинуть дом, – терпеливо, даже с каким-то участливым сожалением сообщает он. Брови исчезают под челкой, пока он окунается в очень (не)культурный шок. Давится возмущением воздухом, застряющим в гортани. – Что? – переспрашивает он. Потому что ему, должно быть, послышалось. Еще его собственный (почти собственный) дом не превращался в его монастырь, башню заточения и личную золотую тюрьму. На его памяти, его заключали под домашний арест лишь раз в жизни. Тогда он крупно поссорился с отцом и был слишком несдержан в выражениях, которыми пытался донести свою правоту, доводя того до точки кипения, что само по себе было достижением. Сидеть в четырех стенах по принуждению было невыносимо. Они с особым усердием давили со всех сторон, постоянно повторяя эту назойливую мысль. Подобное ограничение свободы действий было яркой демонстрацией чьей-то власти над ним. А у этого гребаного Мин Юнги не было и не будет над ним никакой власти! Ну уж нет! Не бывать этому, черт подери! Какого, вообще, хрена? Как же его чертово правило про «моя жизнь – мое дело»? Это же грязный мухлеж! В голове всплывает холодная, пугающая серьезность, темная и густая уверенность, подобная той, отблеск которой он увидел в глазах его отца. Припоминает пропитанные скрытой, как горечь в сладком кофе, угрозой слова.

– Тебе не удержать меня силой. – Не говори о том, о чем не имеешь никакого понятия.

Пошел он к чертовой матери – вот, что хотелось бы ему на это ответить. Он Пак, блять, Чимин, ага! И он не будет приказывать, когда ему можно выйти за порог, а когда нельзя. Куда ему идти и что делать. Он не сраная марионетка, не кукла на большой сцене маленького театра. Он и так слишком долго жил по расписанию, плясал под дудку отца. Пусть подавится своей чертовой дудкой! Диего повторяет свои бредовые слова, в серьезность которых верится с трудом. – И он действительно думает, что ворота и его громкое имя удержат меня в этих стенах? – с вызовом уточняет Чимин. – Охрана не даст вам покинуть территорию, – так же терпеливо добавляет Диего. Чимин на выдохе усмехается, не способный больше удержать удивление внутри. Нет, он это серьезно? На кончике языка начинает горчить разочарование. Так же неожиданно, как возникли, грезы о хорошем вечере канули в огромную яму под названием «Эго Мин Юнги». Ему, значит, можно лезть в его дела, но в то же время, он хочет, чтобы его не трогали. Превосходно! Обычно, сталкиваясь с непреодолимыми преградами, ему достаточно было одного звонка отцу. Но сейчас гордость брала верх. Как смешно он будет звучать, когда попросит отца разобраться с его мужем в их дурацкой недосемейной драме. Это ниже его не такого уж высокого достоинства. Это просто глупо. Словно он какой-нибудь папенькин сынок, бегущий жаловаться и капризно плакаться в жилетку, чтобы обидчиков непременно наказали. От живого сравнения свело скулы не хуже, чем от свежего лимона. В детстве он так и делал. Только с мамой. А отец учил его быть мужчиной и стойко принимать все вызовы судьбы. Что и предстояло испробовать на практике. В крайнем случае, придется действительно опуститься до того, чтобы просить помощи у отца. Ну фига с два он так просто прогнется под этого Мина! Чимин прекрасно понимает, положение и воспитание позволяет «его мужу» наглеть, но положение и воспитание Чимина позволяет ему не сносить все это, давясь терпеливостью. Он никогда этим не кичился, потому что родиться в богатой семье – не его заслуга. Более того, родиться само по себе далеко не его достижение. Но это все равно его неотъемлемая часть. Чимин выуживает из заднего кармана джинс телефон, проводя по экрану пальцем и выискивая в списке контактов самый новый – номер мужа. Он с нервной усмешкой вперится в подпись «Мой будущий муж» – она так и излучает насмешку, издевку. Не ясно, над кем из них. Он решает оставить все как есть – для него подпись в углу листка ничего не изменила. Он все еще абстрактен и далек, как плоская глянцевая картинка в журнале топа молодых миллионеров. Ему почему-то кажется, смазливое лицо Юнги там точно есть. Он нажимает на вызов, поколебавшись всего пару секунд. Нужно было собрать разбежавшиеся от возмущения мысли в кучу. Гудки тягуче вибрируют в руке, оставляя неприятное ощущение многоточия. Тянутся долго, целую бесконечность. И еще одну. Он не был бы Пак Чимином, если бы сдавался так просто. Даже в университет он поступил не с первого раза. Ну, такая вот он бестолочь. Хотел поступить сам, на одно из немногочисленных бюджетных мест, а не за деньги отца. Он знал, что отбирает честно заслуженное кровью и потом место у того, кто просто не может позволить себе платить так много, и чувствовал себя слегка виновато – но этого было слишком мало, чтобы заставить его передумать. И силой связей отца его дело пересмотрели. Но он все же считает, что поступил своими силами, хоть и со вторым шансом, предоставленным отцом на блюдечке. Он точно решил, что закончит именно этот университет, и никакой другой. Он уперто жмет на вызов снова. Так или иначе, но он получит ответ на простой, но емкий вопрос. Какого, собственно, хрена? Ни на второй, ни на пятый звонок он не отвечает. Слишком занятой, чтобы подойти к телефону «для простой жизни»? Чимин заметил – не то чтобы он пристально за ним следил, виной всему его простая природная наблюдательность, – что у него два телефона. Один под паролем – и снова же, он не проверял, просто заметил, как хаотично и отточено бегают по экрану его тонкие пальцы, набирая длинный пин-код. Явно этот телефон был рабочим. А второй – на который звонил Чимин. Что-то типа «для людей на втором плане». Для нормальной жизни, которая была слишком простой, чтобы ею наслаждаться. Для того микроскопического времени, в котором он, наконец, выходит из стен своего офиса и возвращается домой. Где он не Мин Юнги, директор дочерней компании отца, а «Мой будущий муж». Чимин раздраженно проходится по гостиной и швыряет телефон на кожаный диван. Превосходно. Волшебно. Сказочно. Охуенно. И что ему он теперь прикажет делать? Дворецкий провожает его мельтешащую фигуру сочувствующим взглядом и растворяется в доме так же незаметно, как появился. Он падает на диван вслед за телефоном и пилит взглядом темный карниз занавесок на другом конце комнаты, пытаясь разглядеть каждый крючок по отдельности. Не выходит – зрение далеко не идеальное. Наследственное, да и он ведь ботан в самом прямом из смыслов. В пору очки таскать. Но он где-то на размытой границе. Все не настолько плохо, чтобы пускаться в такие кардинальные меры. Скучающий взгляд, скользящий по комнате, натыкается на переливающуюся на приглушенном свету поверхность пульта от плазмы напротив. Ничего не остается – и он тянется за ним к тумбе справа. Придется пялиться в экран и строить планы скандала, который он закатит уставшему «муженьку» по приходу. Хотели семейную жизнь – получите, распишитесь. Ой, так уже?.. Если серьезно – это ни в какие ворота. Не на это он подписывался, когда давал согласие вчера в присутствии своего отца и отца Мина. Как же чудесное золотое правило, которое он установил при их знакомстве? Вообще, это было лучшее, на что Чимин мог надеяться. Но лучший сыр ведь в мышеловке. Или там про бесплатный было? Случайно найденный беспорядочным клацаньем каналов испанский сериал, который, наверное, крутят тут едва ли не с начала времен утра без остановки – не считая перерывов на рекламу, конечно. Он отлично пожирал время, точно прибор для переработки бумаги, жадно поглощающий офисный документ. Когда на часах было не меньше полуночи – одиннадцать пятьдесят четыре, как подсказали электронные часы в углу экрана, на которые он опустил взгляд, – открылась входная дверь, и Чимин услышал невольный тяжелый выдох, сразу резко оборвавшийся, пресекаясь на корню. Словно Великий и Всемогущий Мин Юнги не позволял себе устать. Это насмешило, и он даже не смог взять всю свою злость и раздражение в руки, как меч и щит. – Стой, – бросает Чимин, замечая, что одаривший его беглым взглядом Юнги, собирался мирно проигнорировать его присутствие. – Не хочешь ничего мне сказать? Ему приходится сделать громкость чуть меньше, чтобы не приходилось напрягать голос и слух. И это так не вовремя: Армандо почти признался Валенсии, что он ее потерянный брат, и они не могут быть вместе. – Что ты хочешь, Чимин? – Юнги все же останавливается, раздраженно закатывая глаза и устремляя к нему выжидающий взгляд. – Ну прости, что такой плебей, как я, осмелился занять несколько секунд драгоценного времени Твоего Величества, – язвительно отзывается он. – Просто отзови своих адских гончих, и все будет прекрасно. – Ты можешь не устраивать спектакль и просто сказать, что тебе надо? – серьезно спрашивает «его уже не будущий муж». Чимину кажется, тот и так прекрасно знает, о чем он. – Что за дебильный запрет? – фыркает он, складывая на груди руки и не сводя с Мина враждебного взгляда, но краем зрения все же замечая глубоко пораженное и обреченное лицо Валенсии, которая только что услышала, что ее любимый человек еще и ее брат. – Почему я не могу выйти из дома? – Потому что единственное, куда ты пойдешь – напиваться в бар. – Тебе не насрать, куда я пойду?! – голос начинает надрываться, а руки непроизвольно взмахивают. – Вообще-то, это твой отец попросил меня. Еще он заблокировал твою карточку, – «обрадовал» его Юнги. А вот это внезапный удар под дых. Чимин всегда ощущал за спиной ауру отца, которая придерживала позади груз, чтобы не так сильно давил на плечи. Он всегда был его планом отступления, запасным беспроигрышным вариантом. На него всегда можно было положиться. Но теперь он оказался на своей стороне совершенно один. Вообще. – И он рассказал про Даниэля. Фраза добивает. В глаза мелькает бегущей строкой испуг. Зачем?! Имя, так легко слетевшее с чужих губ, шевелит что-то неприятное внутри. Ковыряет покрывающиеся коркой шрамы. И еще сильнее, ведь на трезвую голову. Но уже не так… не так глубоко. Зачем. – А тебе не все ли равно, по какой причине я напиваюсь? Юнги пожимает плечами – все равно. Вот так просто, ни на секунду не задумываясь. Словно уже размышлял над этим вопросом. Он проходит вглубь, куда-то на кухню, на секунду пропадая за перегородкой. Звучит журчание наливаемой в стакан воды. А Чимин слышит льющийся в граненый стакан виски. Где-то там, не в его стакан. – Это для твоего же блага, – чеканит «его муж», снова появляясь на виду. Чимин сухо, сдавленно смеется. Смешно так, что даже грустно. – Слышу это всю мою жизнь, – заявляет он. – Можно я уже решать буду, что для моего блага, а что нет? Мне уже несколько лет как есть восемнадцать. Юнги с показательной неторопливостью делает несколько глотков, затем пожимает плечами и с хорошо проглядываемой издевкой отвечает: – Вот будет, на какие деньги пить – пей. В груди вспыхивает маленький, но чертовски горячий, яростно извивающийся мятежный огонек. Как Чимин ненавидит, когда его попрекают чертовыми деньгами. – Вот только не надо этого начинать! У тебя любой разговор сводится к деньгам! – Тем не менее, без них у тебя даже на чем добраться до бара не будет, не говоря уже о большем. И пока на твоей карточке деньги твоего отца, он будет решать, что необходимо для твоего блага. Звучит так, словно он покупает его свободу. – Да не сдались мне ваши деньги! – упрямо возмущается он. – Не нужно приказывать мне, что делать. Пак видит, как мелькают искры раздражения в его глазах, но Юнги, выдыхая, выравнивает голос и констатирует, как неоспоримую истину, с которой не смеют спорить простые смертные, вроде Чимина: – Тебе стоит просто смириться и поумерить пыл. Потому что отсюда тебя не выпустят. Я ясно выражаюсь? Паку хочется, до зуда в ладонях, вскочить с дивана, вырвать из его рук не до конца опустошенный стакан и вылить остатки ему на голову, может, хоть тогда удастся остудить разгоревшееся самомнение. Но Чимин остывает сам, замороженный, словно потоком жидкого азота, простым пониманием, односкладной цепью фактов. Самомнение тут не при чем. Юнги имел деньги. Юнги мог приказывать всем этим людям. И Юнги мог удерживать его здесь столько, сколько захочет. А он не мог ни черта. Обида сжимала ребра, а от бессилия руки наливались свинцом. Он чувствует, как на пальцах затягиваются нитки, за которые дергают кукловоды. Юнги выходит из спора единоличным победителем. В нем ни капли триумфа, зато Чимин отчетливо ощущает ржавую горечь поражения. И сжимающую легкие потребность выбраться из четырех стен дома, в котором он его запер.