Forever young

Из-за темной деревянной двери доносится шум разбивающихся о керамику капель воды, когда он заглядывает в хозяйскую комнату, которую занял при въезде Юнги. Этого он и ждал. Ради этого он проснулся в такую рань в чертову субботу. Он бесшумно заходит внутрь, неплотно прикрывая за собой дверь. Пробегается торопливым взглядом по апартаментам. Вообще, изначально эта комната предназначалась для двоих – для хозяев дома (даже душевая отдельно прилагается). Но Юнги, без сомнений, и в одиночестве чувствовал себя тут прекрасно. К тому же, он ведь доходчиво продемонстрировал, что господин здесь только один. Нервный взгляд скачет от одного предмета к другому слишком суетливо – совсем не хотелось бы попасться – и оттого он теряет больше времени, чем надо. Но рассеянный по темной заштореной комнате взгляд сходится воедино, фокусируясь. Чимин видит цель – не видит препятствий. Довольно усмехается. Мин Юнги почему-то вдруг вздумал, что может считать себя вершителем чужих судеб? Много он знает, что нужно для его блага! Пока счет один-ноль, но Чимин собирается это исправить. Внутри расплывается коварное предвкушение неповиновения. Он пересекает комнату почти бесшумно, словно всю жизнь пробыл профессиональным вором, оказываясь в опасной близости к двери в ванную. Даже невольно отмечает: если Юнги неожиданно оттуда выйдет, то столкнется с ним нос к носу. Чимин не позволяет задержаться в мыслях ни на секунду, упрямо гонит мимолетный, но предельно странный мысленный образ только вышедшего из душа Мина, когда с его темных волос еще будет скапывать вода, а капли бежать по влажной коже, теперь не скрытой тканью рубашки. Берет с прикроватной тумбы телефон. Тот самый, на который он не удосуживается отвечать. Запароленный телефон Чимин трогать не собирался – он и близко не похож на хакера. Но то, что ему нужно, вполне может оказаться здесь. Пак прислушивается к плесканию воды, убеждаясь, что напор не уменьшился и ему не нужно срочно ретироваться, пока находит список контактов и выискивает в нем нужное имя. Ожидаемо, необходимый номер забит как «Томми». Глаза пробегаются несколько раз по строке из цифр, и он выходит на рабочий стол, нажимает на кнопку блокировки, потушив экран. И чертовски вовремя. Вода в ванной замолкает, резко обрывая свою трель. Он настороженно скашивает взгляд на дверь, аккуратно кладет телефон назад и торопливо пятится к выходу, бросая напоследок оценивающий взгляд: ничто не должно выдавать его недавнего присутствия. Пак выскакивает за дверь, едва не наткнувшись на нее спиной, и рывком прикрывает за собой, придерживая лишь в самом конце. Ровно за секунду до того, как из ванной выходит Мин. Он не дышит – слышит его шаги. Чимин замирает перед дверью, так и не отняв пальцев от ручки, прислушиваясь к сердцу, вколачивающемуся в грудную клетку. В отличие от странно реагирующего тела – как не родное, ей богу – разум был холоден и спокоен, словно это его мозги только что принимали прохладный душ. Цифры все так же четко мелькали перед глазами – у него никогда не было проблем с запоминанием. Иначе он просто не выжил бы на своем факультете. Дело оставалось за малым. Хотя, это с какой стороны посмотреть. Чимину казалось, он уже достаточно хорошо знал Томаса Моранеса. Ну, по крайней мере, имел представление, что он за человек. И он точно не тот, кто станет бояться дурацких запретов «его не-будущего мужа». Не тот, кто будет страшиться его гнева. Чимину нельзя выйти из дома? Ладно, пусть так. Если Магомед не идет к Горе, Гора идет к Магомеду. С другой стороны, Томас мог не желать развивать конфликт на почве уже существующего – Юнги явно за что-то на него обижен. Но попытка не пытка, да и выбора у Чимина не много. Звонить некому. Он пытался: звонил Намджуну. Но тот ожидаемо бросил его на произвол судьбы, как всегда хлопнул дверью перед самым носом и сказал, что вообще-то согласен с отцом и Юнги. Больше Чимину действительно некому звонить. От ощущения осознания собственного одиночества в нутре неприятно ныло. Голова требовала избавить ее от лишнего груза. Душа молила залечить раны. А те, что не поддаются лечению, хотя бы обезболить. С Томасом они знакомы всего ничего, но он уже укрепил в нем впечатление обаятельного дружелюбия как-то едва заметно переплетающегося с флиртом. Хотя, возможно, Чимин надумывает это себе сам. Так же начиналось их знакомство с Даниэлем. Но он и Томми – небо и земля. Насколько он вообще может судить – расхождения сами бросаются в глаза. Он закрывает изнутри дверь своей комнаты, облегченно вздыхая, и удовлетворенная усмешка сама вырисовывается на лице. Уверенность в успехе успокаивает все сомнения. Он даже почти не чувствует этого давления, расплющивающего кости. Давления замкнутости, душности этого места. У него никогда не было клаустрофобии связанной с физически запертым пространством. Юнги запер его здесь на много уровней глубже, чем кажется ему самому. Он садится на софу у окна, забирая с собой одну из тонких книжек со стола, собираясь расправится с ней за сегодня. В мыслях царит непонятная собранность, и, когда глаза цепляются за первые строчки, каждое слово налету впечатывается в мозг.

***

Он сидел на полюбившемся уже, кожаном диване у плазмы в гостиной, потягивая прохладный лимонад с подтаявшими кубиками льда, и почти с погруженным интересом продолжал наблюдать за судьбой Армандо и Валенсии. Но это «почти» портило все впечатление от просмотра. Возможно, актерская игра была не достаточно убеждающей. Чимин знает – лучшие актеры играют вовсе не на пленках. Тем временем Армандо оказался совсем не Армандо, а французом Петральде, которого подослали, чтобы узнать правду об отце Валенсии, который, как оказалось, и не отец ей вовсе. Единственное, чему Чимин радовался – его жизнь не превратилась в такую же кашу, подобно сюжетам испанских сериалов. Это была бы уже крайняя степень, красный флажок и большой восклицательный знак: «Это пиздец!» Заметив спускающегося по ступеням Мина, он опустил глаза в угол экрана. Часы заявляли о четырех часах и двадцати трех минутах пополудни. Он следит за ним взглядом: тот торопливым шагом пересекает гостиную, идя к двери и попутно застегивая часы на руке. Юнги замедляет шаг только у выхода и прозрачно бросает, словно вообще не обращаясь ни к кому конкретному: – Скоро вернусь. И этой чертовой, безразлично брошенной фразы было так много. Словно его присутствие или отсутствие изменяет хоть что-то. Словно он считает, что Чимина это волнует. Или предупреждает, чтобы он не пытался предпринять хитростные попытки побега. Так или иначе, это «скоро вернусь» прозвучало так… Так, словно они действительно были мужьями. Были семьей. Искалеченная попытка, душащая фальшивостью, изуродованная пародия. Но это она. Блеклый проблеск. И это было уже слишком много. Чимин пилит закрывшуюся дверь взглядом. Не понимает. Не понимает, почему он просто не ушел молча. Как делал это раньше. Как должен был делать. Он быстро моргает, и мгновенное помешательство отступает, как обволокшая мышцы судорога. Бросает прищуренный взгляд на телефон, мирно покоящийся на столике, спрашивая у самого себя. Приводя мысли к гармоничному слиянию. Берет его в руки и набирает ранее внесенный в телефонную книгу номер. Когда спустя несколько гудков трубку поднимают, он почти фыркает вслух: хоть кто-то берет трубку, когда он звонит. – Томас Моранес, слушаю, – раздается приятный баритон в динамике телефона, но по отстраненному тону Чимин понимает: пока не то чтобы слушает. – Насколько я помню, как для мужа твоего лучшего друга, Томми, – с усмешкой отзывается он. – Чимин? – удивленно уточняет Томас, а по голосу слышно, что внимание все больше концентрируется на разговоре. – Собственной персоной, – подтверждает он. Голос становится ленивее, глубже и увереннее, пока Чимин пытается убедить себя, что не флиртует с лучшим другом мужа. – Чем обязан такой чести? – в тон ему любопытствует Моранес. – Занят сегодня вечером? – в лоб интересуется он. Ходить вокруг да около – не его метод. – Пока что нет, – удивленно хмыкает тот, а Чимин почти видит вскинутые в вопросительной полуиронии брови, хотя перед глазами мелькают только перепуганное лицо чересчур эмоциональной Валенсии и коварное холодное выражение ее недо-отца, что не хочет, наконец, выложить всю подноготную на стол, на суд людской, хотя его едва не поймали с поличным. Но доказательств нет. Сцены суматошно сплетаются одна с другой, сменяют друг друга по кругу, совсем сбивая его с мысли. – Чимин, ты еще там? – Да, да, что ты сказал? – Спрашиваю, не знаешь ли ты, как это изменить. – Именно поэтому и звоню, – на лицо невольно пробивается тень улыбки. Он жалуется ему на бессердечность и черствость Мина, на тяжкую судьбу затворника и скучные темные вечера в одиночестве. Моранес обещает исправить это отвратительное недоразумение и примчаться, как только освободится. Чимин, довольный раскладом, прощается. Улыбка уже вовсю сияет на лице. Удовлетворение доставляет не столько перспектива желанного времяпровождения, сколько возможность показать «не-будущему мужу», что он не послушный пай-мальчик. И почему доказать что-то Мину стало для него чем-то первостепенным? Словно этот человек был не безликим «будущим мужем», а кем-то. Просто кем-то – и это уже было слишком много. Заглушая мысли, стававшие так часто путанными, он делал звук сериала громче.

***

Если бы кто-то сказал Чимину раньше, что забивать голы так приятно, он давно начал бы заниматься футболом. В баскетбол вряд ли взяли бы из-за роста. Это, определенно, стоило того. Напротив, за небольшим кухонным столом сидел Томми, с которым они уже не первый час коротали время за непринуждённой беседой, приканчивая бутылку. Чимин не торопился залить в себя больше. Он впитывал легкость, витающую в воздухе, то спокойствие, что дарило общество Моранеса (и его алкоголя, конечно). Хлопнула дверь – пришел Юнги. Ему не нужно было много времени, чтобы заметить, чем они здесь занимаются. И всё блекло в сравнении с тем глубоким и всеобъемлющим душевным удовлетворением, когда Чимин встретился вызывающим взглядом с его холодным, суровым и раздраженным, салютуя бокалом. Один-один, дорогой. Он видит, как ходят желваки у него на скулах. Как в глазах гневом горит желание ядовито и не стесняясь в выражениях высказать, что он обо всем этом думает, – и это едва ли не что-то самое настоящее, неприкрытое и сильное, что Чимину вообще доводилось увидеть в двух черных льдинах. Плотно сжатые зубы так и не размыкаются. Он молчит. Но Чимин и так знает все, что он хочет сказать – им не нужны слова. Ощущение незавершенности все равно остается, будто он не довел игру до конца. Сдержанность делает Юнги еще мрачнее прежнего. – Идем, Моранес, – всё, что тихо, но твердо бросает он, поднимаясь по лестнице и даже не обернувшись. Чимину кажется, его голос и тон такой твердый, что об него можно порезаться, он может раздавить. Так же безжалостно и неколебимо, как, казалось, с удовольствием бы раздавил его сам Мин. Томас послушно бредёт следом, тяжко вздыхая, словно идет за отцом, вернувшимся с родительского собрания с нотациями. Не произнеся ни слова, он поднимается на второй этаж. Чимин переводит взгляд за окно, когда они скрываются из виду. Там, в послезакатней, клубящейся полутьме, мерцали огни большого города, такого недостижимого и далекого. А он сидел здесь – в доме, где он ни гость, ни хозяин. И, нет, ему не жаль. Он не станет думать о своем «плохом поведении». Он, пожалуй, наполнит бокал до краев. Томас закрывает за собой дверь кабинета, провожая напряженную спину Юнги глазами: всегда и так идеальная осанка твердеет и подбирается, поступь стихает, становится плавнее, словно зверь, замерший перед атакой. Моранес не боится, как не боялся никогда. Чужая злость заставляет внутренности невольно собираться, сжиматься в узел вины. Но он хорошо осознает: тот ничего ему не сделает. Так всегда было и всегда будет. Ведь все просто... Они нуждаются друг в друге, как люди нуждаются в людях. Это не контракт, который можно разорвать. Это не инвестиция, которую можно забрать назад. Это не партнерство, где можно поставить точку тихим выстрелом в затылок. Дружба, которая не строилась на деньгах. Юнги слишком сильно дорожит этим. Настоящим, искренним и таким редким. Словно неповторимый уникальный раритет в музее, будет охранять за семью печатями. Этим не разбрасываются. – Что ты делаешь, Томми? – разводит руками Мин. – В данный момент или вообще? – вскидывает брови он. Замечает, как темнеет его взгляд, и решает выбросить любую ехидность – дразнить разъярённого зверя все же себе дороже. – А что не так? – Что не так? – прищурившись, повторяет Юнги. – Это его идиотское ребячество! Протест ради протеста. И для чего? Чтобы рушить себе жизнь под видом того, что он знает, что делает? А ты ему подыгрываешь. Чимин еще чертов ребенок! – Ребенок? – все-таки не сдерживает пораженный ехидный смешок Томас. И напоминает: – Юнги, ты не многим старше него. – Я не про биологический возраст, – закатывает глаза он. – Он просто глубоко обиженный ребенок, которого обманули, предали, обвели вокруг пальца, а он думает, что это нонсенс. Абсурд. И когда-нибудь ему придется принять, что у нас плохие новости: это реальная жизнь. – То, что для тебя это норма, не делает это его нормой. Ты не можешь заставить его перестать чувствовать. – Я и не хочу... – фыркая, хмурится Юнги. – Я хочу, чтобы он подобрал выпавшие мозги. Пора повзрослеть. Моранес делает несколько шагов вперед, желая, наконец, быть действительно услышанным. Пытаясь достучаться в глухо запертые двери его уверенности в своей правоте. – Юнги, ты не понимаешь? Раз тебе есть до этого хоть какое-то дело… Тебе не нужно запирать его дома и ставить к дверям охрану, чтобы запретить шляться по барам. Тебе нужно заставить его самому не хотеть этого, – Томми совсем не скрывает намека. Он жмет плечами, заканчивая, ставя вдавленную глубоко в бумагу точку: – Это сделаешь ты или это сделаю я. – Давай ты не будешь усложнять то, что и так не просто. Юнги сам запутался. Чертовски несвычное чувство. Он никогда не путался в лабиринтах извилистых фраз договоров, пытавшихся провести лазейку, не путался в тоннах свежих документов, каждый день ожидающих его на столе. Никогда не попадался в слепой тупик. Но теперь постоянно натыкался на вопрос: А какое ему, собственно, дело? Человечность? Ее пускай приберегут для волонтеров. В его среде этому нет места. Жалость? Разве что к его отцу, потому что он прекрасно понимает, видит, каково это – иметь такого сына. Сына, который смотрит на мир иначе, видит другие краски. И совсем немного… этого странного… сочувствия? Жизнь начинает ломать, чтобы выстроить на обломках костей что-то новое, более совершенное, но уже никогда не целое, – и Юнги знает, каково это. Кто-то должен протянуть руку и вытянуть из безумного водоворота. – Знаешь, что я думаю? – прокашлявшись, интересуется Мин, собираясь соскользнуть с темы, вводящей его в диссонанс. – Что ты летишь в Англию. Марк Жинер купил крохотный остров в Тихом океане. Думаю, это перевалочный пункт. И склад. Официальная версия слишком неправдоподобна. У миссис Жинер день рождения послезавтра. Узнай, что он там держит. Томас смотрит с мимолетным, но очень въедчивым укором, вздыхая и, наконец, сдаваясь. Он бездумно кивает, уже поднося руку к дверной ручке. Юнги спотыкается о такую непривычную, чужую ему нерешительность. – Стой, – окликает он. Выдержав разрушительно неуверенную паузу, все же произносит: – Думаю, ты должен кое-что еще знать о Чимине. Вернее, о том, зачем на самом деле отец вынудил меня заключить этот брак. Этого не писали в брачном договоре. Правда слишком опасна, чтобы вылиться на бумагу и остаться столь незащищенной... Чимину не слишком интересно, о чем Юнги говорил с Томми. Он мог последнему лишь посочувствовать: ему самому надоели дурацкие нотации, словно Мин ему отец, а не чертов «муж». Они перебрасываются беглыми фразами, пока спускаются, и это не похоже на ожесточенный спор: бегущий на подкорке укол вины за то, что он мог стать причиной ссоры двух лучших друзей, растопился, как весенний лед. Томас останавливается напротив него, касаясь пальцами прохладной гладкой поверхности стола, и дежурно улыбается напоследок. – Мне пора, – объявляет Моранес. – Еще увидимся. Чимин зеркалит улыбку и машет ему одними пальцами, затем переводя взгляд на застывшего у лестницы Мина, и улыбка сползает с лица. Юнги испепеляет его взглядом в ответ. В молчаливом упрямом противостоянии Чимин не собирался сдавать назад. Пак опускает на пол закинутые на соседний стул ноги, поднимаясь из-за стола. Шаркая подошвами, он подходит к холодильнику, чувствуя, как пристальный взгляд забирается под кожу. Он собирается от него сбежать. Не позорно и трусливо, а громко хлопнув дверью. Достает с дверной полки запечатанную бутылку «Мартини», услужливо оставленную Томми. И идет к стеклянным, давно манящим взгляд задним дверям, мощенная деревом дорожка от которых ведет на дикий пляж. Драгоценный клочок песка да камышей, шум ночных волн, запах соли и молчаливая песнь звезд. Он уходит и ни разу не оборачивается. Дверью все же не хлопает – стекло хрупкое. Он еще слишком трезв, хотя уже, кажется, начинает вести из стороны в сторону, словно лайнер по волнам. Проходит через задний двор, минуя резную витую калитку, охрана около которой стойко сопротивлялась, но все же почему-то поддалась. Наверное, – посетила беглая мысль, – они словили одобрительный взгляд Юнги. Он фыркнул. Одобрительный – слишком много. Не запрещающий – вот. Кто он вообще такой, чтобы одобрять ему что-то?! Он подходит ближе к воде, садясь на прохладный мягкий песок у линии ковра из мелких ракушек и их обломков. Стрекот насекомых почти заглушался. Звук разливающегося на берег моря напоминал тяжелое и глубокое, но размеренное дыхание. Словно дремлющее и опьяненное, но глубоко раненное. Как он. Слышит тихие, доносящиеся шепотом песка шаги. Тот останавливается чуть позади, и Чимин ждет, когда он прервет эту похожую на сказочный мираж, спокойную тишину. Но в ответ прилетает лишь вздох волн снова и снова. – Можешь не звать своих амбалов, – первый не сдерживает молчания Пак. Тон выходит грубым и каким-то обиженным. – Я никуда не собираюсь сбегать. Чимин говорит абсолютно серьезно. И он надеется, что ему верят. Он вглядывается в разводы луны на воде, трепещущие от ветра, и вслушивается в пустоту – шершавый голос «мужа» не произносит ничего в ответ. Пак не оборачивается, но понимает: он ушел. У него всегда есть дела поважнее, как у отца. Как у Намджуна. Но как никогда не будет у него. Никогда. Он клянется. Внезапно он слышит, ощущает всем телом, как Юнги садится рядом на песок. Так, будто показалось, будто он был эфемерным, навеянным алкоголем видением. Но он недостаточно пьян для этого. Чимин не глядя протягивает руку с зажатой в ней уже начатой бутылкой в сторону, где, предполагаемо, сел Мин. Удивляется, когда тот берет ее. Ему казалось, он против попоек. Пак расслабленно глядит в усыпанное звездами небо и почему-то не ощущает той тягости, которую должно внушать присутствие «его мужа». Должно быть, за это нужно сказать спасибо алкоголю, как и за легкость от отсутствия лишних мыслей, встроенных, кажется, в сознание. Словно сбросили его даже с настроек «по умолчанию». – Давай я ляпну что-то вроде «звезды сегодня красивые», – непринужденно бросает он. Слышит короткий смешок Мина, тающей льдиной проскользивший по коже. – Только не нужно ко мне подкатывать, пикап-мастер, – открещивается Юнги. Чимин выпадает в обдувающее прохладным ночным бризом удивление. То, что его суровый муженек знает даже мельком, что такое юмор, не укладывается в голове. Он громко и выразительно фыркает, чтобы до того точно дошла вся абсурдность его фразы. – Слишком много чести, – горделиво заявляет он, отбирая бутылку обратно и поднося к губам горлышко, бормочет, прежде чем сделать очередной глоток алкоголя: – Я хотел сказать, что прекраснее их только «Мартини». Он позволяет горчащей жидкости пробежаться по гортани, согревая все тело, приятно слабеющее все больше с каждой последующей минутой. – Чего ты пытаешься добиться? – спокойно интересуется Юнги, а его голос ярко контрастирует с шепотом волн, прозвучав неожиданно близко. – Прожить очередной бессмысленный день, – пожимает плечами Чимин, решая по-своему толковать любые многозначительные вопросы. И по тому, что уточнения не последовало, он понял, что попал в десятку. – И зачем? Это оседает неприятным осадком в голове. Оставляет противное ощущение вопроса, на которого у него нет ответа. Ведь действительно, если смысла нет, то зачем? Брови сбегаются к переносице, и он с раздражением отзывается: – Тебе-то какое дело? С чего вообще этот внезапный приступ приязни? Юнги пожимает плечами, хотя знает, что Чимин этого жеста не увидит. Он не собирается лезть в его жизнь только потому, что Томас сказал ему так сделать. Моранесу лучше бы вообще не совать свой нос в чужие «семейные» отношения. Но… все равно было какое-то но. Он чего-то искал. Что-то настоящее, искреннее и такое редкое. – Юнги, ты любил когда-нибудь? – вдруг задумчиво спрашивает Чимин. Он смотрит на море и не замечает, что «муж» вглядывается в его прикрытый темнотой профиль. Не чувствует обычно всегда тяжелого, как гранит, взгляда. – Или нет, не так. Разбивали ли тебе когда-нибудь сердце? Или недоотношения с Эрикой – это все, что у тебя когда-либо было? Юнги медлит с ответом, и Чимин решает, что тот снова начал пропускать мимо ушей большую часть того, что он говорит. – Да, да и нет, – лаконично отзывается он, заставляя Чимина пытаться вспомнить формулировку вопроса, которую он быстро выкинул из головы. Пак смеется. Не злорадно – саркастично. – Сложно представить, что кто-то может разбить тебе сердце, – язвит он. Хотел бы добавить «потому что у тебя его нет», но не уверен, что сам верит в это. Столько раз разочаровываясь в людях и разочаруясь еще столько же, он не прекратит повторять одну и ту же ошибку. Надеяться. Он выпрямляется, хотя тело выполняет это крайне недовольно и очень неохотно. Серьезно продолжает: – Он или она? Он даже с закрытыми глазами чувствует, как Юнги замирает, выбиваясь из колеи его фразой. Несмотря на то, что Моранес убедительно просил его никогда с ним об этом не заговаривать, Чимину совсем не казалось, что он говорит лишнее. Любые сигналы к отступлению были заглушены и исключены из системы. – Что за дурацкий вопрос? – невозмутимо и холодно – от его голоса могло начать покрываться ледяной коркой море – интересуется Мин. Тон действительно заставляет его усомниться. Он подумал бы, что это самый абсурдный бред из всех возможных и нет, если бы не знал наверняка. Но, как и говорил Моранес, он не признается. – Ладно, – отступает Чимин. – И что случилось? Юнги снова долго молчит. Переваривает медленно и томительно мысли в голове. Чимин понимает его нежелание отвечать. Если бы Мин спросил про Даниэля, он швырнул бы бутылку с «Мартини» ему в лицо. – Не сошлись характерами, – в конце концов отвечает Мин огромную паузу спустя. Каллиграфический тон, подделанный под трафарет, звучит ненатурально. Чимин не очень верит, но принимает такой ответ, даже если это и попытка отмахнуться. Все-таки не сойтись характерами с Мин Юнги не очень-то сложно.