Forever young

Чимин испепелял отражение взглядом, переполненным ненавистью. Пальцы неторопливо продевали пуговицы в петельки, заключая тело в жаркую мягкую ткань рубашки. От мысли, что придется натянуть еще и пиджак, становилось невыносимо. Чимин уже хочет домой, еще не ступив за порог. Он уже ненавидит воздух, расцветающий пластмассовыми цветами дорогих духов. Предчувствует один из самых отвратных вечеров. Ему не удастся переплюнуть разве что тот ужин, на котором Чимин познакомился с весьма невоспитанным и гадким братом Даниэля. Хорошая новость: там будет алкоголь. Плохая – ему нельзя будет пить. Так что хорошая новость плавно перетекает в «очень плохую». Ладно, в качестве утешительного приза он может выпить бокал шампанского. Но и джакузи из виски не хватит, чтобы его утешить. У него билет на сцену в цирке уродов! Он не представляет, зачем там понадобился. Ему удалось избежать даже вечеринки в честь собственной свадьбы! Да, в тот вечер он отсиделся у себя в комнате, не желая даже мельком взглянуть из окна на то, что творилось во дворе. Никого не смутило отсутствие виновников торжества: как он узнал позже, Юнги там тоже не было. В этом они оказались удивительно схожи: Мин не любит все эти приемы ничуть не меньше него. Но, в отличие от Пака, сам прекрасно знает чудотворную фразу «так надо». И раз «муж» его туда тащит, Чимин верит: так действительно надо. Но от этого не становится особенно легче. Он неохотно натягивает рукава черного пиджака, нарочно забывая о галстуке. По одной простой причине: он не умеет его завязывать. И, в знак бессмысленного протеста, никогда не станет учиться. Он совсем не понимает, зачем человечество изобрело эти удавки? Когда возникала крайняя необходимость, на выручку всегда приходил Дэн. Когда блядский Дэн уже перестанет мелькать в его мыслях? Он выходит из комнаты, тихо прикрывая за собой дверь. Здоровается с проходящей мимо, миловидной молодой горничной Инес, что невольно отступает с его дороги. Пугливая девушка шарахается от любого резкого звука. Чимин спускается в гостиную, где уже собравшийся Мин дает дворецкому какие-то указания. – Наконец-то! – недовольно фыркает он, оборачиваясь к лестнице. – Знаешь, ни одну девушку мне не приходилось столько ждать. Где галстук? – Мне нужно было дочитать, – закатывает глаза Чимин. Этот дурацкий прием не стоит того, чтобы на него торопиться. – Твои книги от тебя никуда не убегут, ботан, – напоминает «муж». – Твоя компания тоже, вроде бы, не бегает, но ты ни на секунду ее не оставляешь, – недовольно парирует он, останавливаясь перед Мином, попадая под пронзительные лазерные лучи его оценивающего взгляда. Рубашка неприятно липнет к телу – по-противному жарко, душно в собственном теле. Быстро ушедший и вернувшийся Диего протягивает ему фиолетовый галстук. Чимину ничего не остается, как взять его и неловко покрутить в руках. Мин ждет, когда он это признает, словно это принятие бессилия и беспомощности, поэтому терпеливо молчит. А Пак и не стесняется признаться: – Я не умею, – пожимает плечами он. Юнги в недоумении вскидывает бровь, интересуясь: – А шнурки хоть завязывать умеешь, или это тоже делает твой папочка? Чимин находит ниже своего достоинства даже закатить глаза на такую пустую провокацию, ничего не значащую укоризну, поэтому встречает фразу холодным, всегда мятежным взглядом. Юнги нарочито тяжко вздыхает и берет в руки злосчастный галстук, выглядя при этом так, словно делает неизмеримое одолжение. Пока ловкие пальцы завязывают вокруг горла замысловатую петлю, Чимин не сводит взгляда с сосредоточенного, с врезанной в черты флегматичностью, фарфорового лица «мужа». Его приятно ледяные пальцы касаются шеи, когда он поправляет воротник, и по коже пробегаются мурашки. От холода. От контраста. Дышать становится еще труднее, плотно затянутый галстук неприятно сжимает горло. И, он уверен, Юнги об этом знает. Поэтому не ослабляет его из принципа. Они выходят из дома на еще более жаркий воздух, несмотря на то, что небо уже горит разбавлено-алым закатом. У ворот их дожидается темно-гранатовый низко посаженый автомобиль с непроницаемыми тонированными стеклами – создавалось ощущение, что окон в нем нет совсем. Водитель распахнул перед ними двери – Чимин с беспокойством замечает, что это водитель Юнги. Не его водитель. Он подавляет эту дурацкую, инстинктивную, такую глупую тревогу, садясь в темный салон первым. Они еще не сдвинулись с места, а его уже начинает мутить, укачивая. – Куда мы едем? – интересуется он, когда они выезжают со двора. Не потому, что действительно интересно, а чтобы не молчать. Юнги быстро печатает в своем, запароленном, телефоне, и вопрос долетает до него с задержкой. – На вечер к Мартинам. Прием в честь совершеннолетия их дочери. Но это повод, а не причина. Юнги никак не поясняет эту смутную фразу, а Чимин не переспрашивает. Он не знает, знаком ли с Мартинами. Не помнит всех имен и фамилий влиятельного круга людей, потому что никогда не пытался к ним пробиться. Тело все еще остается в напряжении, словно в любую секунду ожидая удара, пусть он и знает, что его не последует. Этот несознательный, почти бесконтрольный страх раздражает, но Чимин может его оправдать: не нужно было наблюдать за стрелкой спидометра, чтобы понять, что машина мчится слишком быстро. Мыслям он позволяет утонуть в вечернем багрянце, мелькающем за темными стеклами окна. В этом все же было что-то хорошее: пусть и только туда, но он смог вырваться из четырех стен этого чересчур пустого дома. Вдохнуть глоток свежего воздуха. Едут, несмотря на скорость, они довольно долго. За окном успевают изрядно загустеть туманные сумерки. Они тормозят около высокой, старинной, но сильно подреставрированной усадьбы – от веющей далекими столетиями древности осталось одно только ощущение. Машин на парковке очень много: Чимин не считал, но уже предчувствовал набитый высокомерными буржуями дом. Он следует за Юнги по пятам, намереваясь не потеряться. Он не преувеличивал и не шутил, когда говорил, что никого из «высшего общества» не знает совсем, кроме самых близких друзей отца, нескольких богатеньких мажоров среди друзей Даниэля и своих состоятельных одногруппников. И он не особенно рассчитывает кого-то из них здесь увидеть. Их мир слишком нестабилен. Одни лица уходят, постоянно приходят другие. Контракты рвутся – дружба распадается. Борются за теплое место под солнцем. Чимин не собирался заводить здесь «друзей», лучше у него тогда вообще никаких не будет. Внутри светит мягкий кремовый свет, невыносимо пахнет водоворотом женских духов. В расслабленной атмосфере между ведущими светские беседы гостями сновали официанты с подносами. Юнги хватает его за локоть и притягивает ближе к себе. – Веди себя хорошо, Чиминни, – твердо цедит он над ухом, а ласковое обращение совсем не кажется таковым. Он поворачивает его чуть левее: – Видишь тех мужчин? – почему-то не приходится сомневаться, что он указывает на ту кучку мрачных устрашающих людей, молчаливо переглядывающихся у дальнего стола. – Не разговаривай с ними, лучше вообще избегай. – Без проблем, – хмыкает Пак, потому что об этом даже не нужно было просить: на них и смотреть долго не хотелось, в опасении привлечь к себе внимание, не говоря уже о том, чтобы разговаривать. Чимин не знает, что именно, но что-то в них настораживает, как настораживали глаза Мин Джихека. И он вздрагивает, когда ловит на себе взгляд одного из них, самого, кажется, спокойного и молодого на вид – он не похож на случайный беглый взгляд незнакомца, и Пак упорно пытается вспомнить, знает ли этого мужчину. Даже с такого расстояния он замечает рассекающий его щеку кривой шрам, и приходит к выводу, что человека с таким опознавательным знаком он вряд ли забыл бы. Он обеспокоенно выискивает глазами Юнги, и успокаивается, сразу же замечая того неподалеку. Несмотря на столько дней, проведенных с «мужем» и ни с кем другим, когда его общество должно было осточертеть, избавиться от его компании не хотелось. Совсем наоборот, рядом с ним он чувствовал себя намного спокойнее, словно в спасительной лодке посреди моря пираний. Он ходил за ним, как приклеенный, пока тот отвлеченно болтал со своими знакомыми. Из разговоров Чимин понимает, что его присутствие тут просто подтверждает слухи о их свадьбе. Стремительно становится скучно, и он то и дело многозначительно косится на официантку, маневрирующую сквозь холл с подносом бокалов. Время от времени приходится тоже что-то говорить и невольно знакомиться с новыми людьми: все равно бы пришлось, он, как-никак, муж самого Мин, черт бы побрал, Юнги. Попадаются люди в действительности кажущиеся дружелюбными. Но Чимин не попадется на этот острый крючок. На жаркое помещение оседает мягкий туман сонливости. Он невольно зевает, прикрывая рот кулаком. Было скучнее даже, чем на бесполезной паре по истории культуры, которая велась у них на первом курсе. Зачем она юным обитателям лабораторий – так и осталось загадкой. На миг в глазах гаснет свет. Удар. О несуществующую стену, которая вдруг ступором заставила замереть и перестать скучающе расхаживать по холлу. Однажды он врезался в стеклянную дверь маминого офиса, не ожидая такого подвоха – ощущения были схожими. Только тогда не было чувства, камнем тянущего его куда-то вниз. На дно. На одно крохотное мгновение Чимину хочется сжаться до молекулы или научиться становиться невидимым. Раствориться в пространстве. Волной паники включается экстренная сигнализация, всеми мыслями приказывающая ему убираться подальше отсюда. Бежать. На другой чертов конец страны, мира! На другую планету. Лавина захватывает слишком неожиданно, а он оказывается совершенно не готовым. Что-то в груди каменеет, сжимается так сильно, словно хочет треснуть. Это сердце, застучавшее сбивчиво и тяжело. Руки набиваются ватой, как у безвольной марионетки. От всепоглощающего желания влить в себя любой попавшийся на пути алкоголь, чтобы потушить им этот черный огонь, немеют скулы. Чимин чувствует себя беспомощным. Загнанным в гребаный угол. Хочется попятиться и убежать, но он не сдвигается с места ни на миллиметр. Он слышит этот голос еще издалека и точно знает, что никогда не спутает его ни с чьим другим. Замечает высокую фигуру, галантные манеры, педантично точные движения и чертов глубокий, бархатный смех. Ногти впиваются в ладонь, оставляют на ней борозды-полумесяцы, пытаясь хоть как-то заставить мозги работать. Драгоценные секунды для побега пролетают мимо, становится слишком поздно. Его пронзают дьявольские глаза Даниэля. Теперь его побег будет выглядеть трусливо. Будет выглядеть как бегство жертвы от охотника. Чимин никогда не был и никогда не станет жертвой. Дэн не заставит его. Подбородок вздергивается вверх и плечи невольно расправляются. Все гасится очень просто – глубокой ненавистью, загоревшейся льдом в глазах; вызывающим тошноту презрением, наполнившим темные радужки. Опасно, когда они становятся твоим щитом. Потом не возникнет желания из-под него выходить. Дэн узнает его, а слова, адресованные его собеседнице, так и не срываются с языка, и он поджимает губы. Его гнусные зрачки излучают наглую насмешку. В них никогда не было раскаяния, они не знают вины. Заставляют гнев внутри Чимина оглушительно взорваться. Он хватает не успевшего отойти далеко Юнги под руку, цепляясь в нее мертвой хваткой, наверное, до синяков. Чимину казалось, еще секунда – и он просто не сможет нормально стоять на ногах. Мин переводит на него остужающе спокойный вопросительный взгляд, но руку не вырывает. А ему не приходится отвечать. Это было лишь вопросом времени, когда Дэн осчастливит их противным присутствием своей мерзкой персоны. Подкидывать дрова в огонь и лелеять свою ненависть, как драгоценный и хрупкий, но ядовитый цветок, было жизненно необходимо. Он не хочет, очень не хочет вспоминать, что эта мерзкая персона, вообще-то, некогда любимый им человек. В легкие с трудом проникал кислород. Но, Чимину показалось, ему вовсе не обязательно дышать. Юнги – единственное, что позволяет ему удержаться. Сейчас он был мужем без дурацких ехидных мысленных кавычек – поддержкой, крепким плечом, за которое можно было ухватиться, когда безумный ураганный ветер норовит снести с ног. И он думает, Юнги понимает, что сейчас нужен ему как никогда. И готов дать ему это. Чимина греет эта мысль. Где-то на подкорке мелькает осознание: он начинает понимать, о чем говорил Томас. Но оно исчезает так же быстро, как возникло, разбиваясь о скалы заполнившей всю голову злобы на Даниэля. Фигура Мина не выдает ни малейшего намека на напряжение: руки расслабленно покоятся в карманах брюк, Юнги даже бровью не ведет на его ломающую кости хватку, а холодно-высокомерный, в чем ему не было равных, взгляд равнодушно глядит на Дэна сверху вниз, несмотря на то, что он порядком ниже. Чимин так не умеет. Поэтому, когда он все же решается поднять затвердевший, как застывшее зимнее озеро, взгляд, он смотрит на бывшего парня снизу вверх. Он стоит слишком близко – и от несвязного внутреннего водоворота у Чимина кружится голова. Но рука Юнги держит твердо на ногах. Мин сейчас – прохладный свежий ветер в сорокоградусную жару, позволяет легким расправляться. – Привет, Чимин, – слегка улыбаясь ухмыляясь, своим пропитанным многозначительностью тоном произносит он. Чимин не думал, что еще когда-нибудь услышит свое имя из его уст. У него нет никакого гребаного права!.. В нем все переворачивается, словно не было всех тех чертовых попыток забыть, заглушить, выкинуть из души. Задушить остатки сожжённых заживо чувств. Чимину никогда не хотелось признавать этого раньше, но Дэн чертовски походит на Намджуна. Настоящий сын своего отца. Впрочем, в этом они с Юнги очень похожи – и эта схожесть раздражает. – Здравствуй, Даниэль, – отвечает он, и триумф, словно попутный ветер, подталкивает вперед – голос совсем не дрожит. Он прохладный, как весеннее утро, и уверенный. Растерянность и загнанность в угол, как у приготовившегося к забою животного, остается спрятано глубоко. Он становится лицемерным, подавляя все внутри, и все больше походит на них всех. Презирает это в себе, но выбора у него и нет. – Вижу, недолго ты страдал одиночеством, – вздергивая бровь, замечает он, окидывая Юнги критическим взглядом с ног до головы. Чимину хочется огрызнуться в ответ, что страдал он вовсе не одиночеством. Он проглатывает обиду, как горькую корку лимона. Выпрямляется, по-собственнически кладя на руку Юнги вторую ладонь, и взгляд лучше любых слов кричит: да, это мой муж, а ты катись в ад. С едва различимым вызовом кивает. Дэну отлично знакомы эти непокорные искры. – Хочу познакомить тебя с моей невестой, – непринужденно продолжает он, въедаясь в его глаза своими. Словно пытается там что-то разглядеть. А Чимин удивляется тому, насколько хороший актер, удерживая перед лицом завесу покоя. Навеянного превосходства, почти надменности. Наверное, все же передалось что-то от мамы. – Лора Моруá. Девушка приветливо улыбается сияющей улыбкой, поправляя выбившийся из-за уха темный локон. Ее внимательные глаза кажутся совсем прозрачными из-за светлой синевы воды и неспособности прочитать в них ровным счетом ничего. Невеста была ему под стать. Вот такую его отец всегда и видел рядом с Дэном. Чимину сложно понять, как можно было пожелать видеть рядом со своим сыном его. Но пытаться понять господина Мина чревато. – Рада знакомству, – мягко говорит она. – А я-то как рад, – сквозь безоблачное спокойствие пробивается сарказм. До профессионального двуличия ему как до Сеула – столицы маминой родины – пешком. – Мин Юнги, не так ли? – интересуется он, одними глазами указывая на «его мужа». – Даниэль Хомес, – совсем не вопросительным тоном интересуется он в ответ. Чимин не ожидал, что они знакомы, но не удивился. Нет ничего странного, что в этом паучьем мире все паутины связанны друг с другом. Все друг друга знают. – Как кстати мы встретились, – заявляет Дэн. Пак едва сдерживается, чтобы не фыркнуть презрительно в ответ. От приторной будничности першит в носу. – Как поживаешь? – Превосходно, – с едва заметным вызовом дергает бровями он. На несколько мгновений отвлекает какая-то возня в стороне, по кучкам людей проносится волнение: все оборачиваются на женщину в персиковом вечернем платье в пол и тонной лака на голове, щедро облитой шампанским. У Чимина мелькает мысль, что этот вечер стал на каплю веселее. Взгляд цепляется за виновницу происшествия: девушку заметно помоложе, что двумя пальцами держала уже пустой высокий бокал, не скрывая удовлетворенной улыбки, и выдавая только лишенное раскаянности «ой, какой ужас». И глаза переметаются обратно к Даниэлю. – У нас свадьба через неделю, – продолжает Хомес, взяв миниатюрную ладошку Лоры в свои руки. – Мы будем рады видеть вас там. Чимину почему-то очень сильно захотелось самому проделать недавно увиденный трюк и вылить на Даниэля целую бутылку. Хотелось бы прямо на голову, но он, боится, не дотянется. – Непременно, – чеканит он. Вопросительно вскидывает брови, решая играть по их правилам. Хочет светскую беседу? Хорошо. – Моруа – французская фамилия? – Так и есть, – с охотой отзывается Лора, положительно кивая. Акцент в ее речи не бросается в глаза, но словно смазывает резкие углы испанского языка. – Мой отец потомственный французский дворянин, а род матери доходит до веток королевской семьи Испании. Вы не знакомы с моим отцом? – в ее тоне преувеличенное удивление. – Он возглавляет компанию «Mari-hаll». – Максимилиан Моруа, – кивает Юнги. Лора удовлетворенно поджимает губы. – Твой отец все же заключил ту сделку с французами, – усмехается Чимин. Он знает: это значит, что тот пытается спасти утопающее судно. Даниэль не отрицает. В ответ он интересуется: – А как поживает твой отец? Пак неопределенно пожимает плечами, мол, все хорошо. – Тебе стоило бы передать ему, чтобы он был осторожней. Не стоит переходить слишком широкую дорогу, если на тебя несется автомобиль. С губ все же слетает ехидный смешок. Дэн опасается. Он злится! Все явно серьезно. Даже интересно стало, что такого успел сделать отец. Чимин отпускает, наконец, Юнги, чувствуя, как ноют от прекратившегося притока крови и напряжения сухожилий закоченевшие пальцы. Теперь он с уверенностью стоит на ногах сам, не питая больше свою спокойность невероятно сильной аурой Мина. – Ты сам во всем виноват, Хомес, – приторная вежливость и натянутая учтивость начинает расплескиваться через борты его терпения. – Все, что удерживало моего отца от ликвидации твоего – это я. Он его уничтожит. Даниэль скептично ведет бровями и продолжает самоуверенно ухмыляться, не ведясь на провокации. Он отряхивает несуществующую пыль с рукавов пиджака, опуская вниз глаза. – Громкое заявление, – с нарочитой впечатленностью замечает он. – Тогда ему придется быть очень осторожным. Ведь враг моего врага – мой друг, не так ли, Юнги? – Хомес многозначительно скашивает глаза в сторону. Мин следит за траекторией его взгляда. Чимин тоже – и натыкается все на того же мужчину со шрамом, кажущегося неуловимо знакомым. Но этого не могло быть – такие яркие физиономии не забываются. Его не покидает витающее в воздухе ощущение недомолвки. Они говорят о чем-то, явно ускользающем от него. Или о ком-то. Не зря ведь Юнги велел держаться от тех мужчин подальше. Вся его иллюзорная уверенность рассыпается, как хрупкий песочный замок. – И Чиминни, – нарочито ласковым, елейным тоном добавляет Дэн. Он делает несколько едва уловимых взглядом, но таких огромных по ощущениям шагов к нему. Бесцеремонно вторгается в личное пространство. Небрежным движением рук поправляет его галстук, расслабляя узел. Он столько завязывал ему эти сраные галстуки и отлично знает, что Чимин терпеть их не может, как и тугие узлы, мешающие дышать, словно норовящие вздернуть на виселице. Напоминает, что знает его как облупленного. Это раздражает. Напоминает обо всем, что он пытался утопить в забвении. Разбивает попытки отпора в пух и прах. Доводит до белого каления. – Твой отец был не единственным, кого ты останавливал от ликвидации. Не прикрывая угрозу. Надменность. Яд. Чимин плотно сцепляет зубы и затягивает галстук сильнее прежнего. Желание вылить на него шампанского достигало своего апогея. В самом деле, ему казалось, он достаточно контролирует себя, чтобы воздержаться от подобных действий. Решающим становится то, что между ним и стоящей осторонь Лорой просочилась официантка, старающаяся незаметной тенью скользить между гостей по переполненному залу. На ее подносе оставалось всего два бокала. Она проходит мимо него – он хватает с подноса один из них в самый последний миг. Это происходит как-то… подсознательно. Полностью подчиняясь секундной прихоти. Резким движением выплескивает все золотистое и пузырящееся содержимое вперед, на его дорогущий костюм и идеально-белую рубашку. Неожиданно даже для себя. Официантка замирает. Даниэль и Лора, приложившая к губам ладонь, тоже. Несколько секунд Хомес так и стоит с закрытыми глазами, отходя от внезапности. Чимин радуется, что так больше и не встречается с его глазами, потому что разворачивается на пятках и, со стуком поставив на поднос замешкавшейся официантки пустой бокал, стремительной походкой идет к выходу в широкую и светлую прихожую, провожаемый отовсюду взглядами. Последние шаги оказываются самыми сложными, прежде чем он, наконец, выскальзывает из холла. Бессильно наваливается спиной на стену, запрокидывая голову и неприятно ударяясь затылком о жесткий мрамор. Он настолько ничтожен в своей слабости. Ненавидит. Ненавидит. Ненавидит это! Жмурится до разноцветных точек перед глазами. В горле застывает твердеющий ком. Столкновение с Даниэлем выворачивает наизнанку. Оно выше его сил. Вне его иллюзорной власти. – Чимин? – доносится голос Юнги словно из другой реальности, заставляя распахнуть усталые глаза. Пак ждет его насмешки. Знает, что заслужил и готов стойко ее принять. Даже бегло думает о том, что может раздражительно бросить в ответ. Но слышит почему-то другое. Словно показалось: – Ты в порядке? Во фразе не было прилипчивой участливой заботы. Лишь беглое беспокойство. И, конечно, фирменный флегматизм. Чимин вдруг встречается с ним своим потерянным взглядом и… все. Что-то обламывается. Вот так просто. Отрывается. Трескается. Лопается. И ни-че-го. Вдох получается легче, чем прежний. И каждый последующий все облегчается, словно он спускается с горы, на вершине которой стоит разряженный воздух. Вдруг так неожиданно все равно. Это окатило, как опрокинутое на голову ведро ледяной воды. Кто-то щелкнул выключатель. Словно, наконец, получилось подавить все это внутри. Растоптать вместе с остатками собственной гордости. Злость отпускала, разжимая на его горле свои пальцы. И ком пропал. Взгляд проясняется и фокусируется на Мине. – Да, – слегка недоуменно отзывается он. И уже более уверенно добавляет: – Да, все нормально. Юнги, когда мы поедем домой? – Скоро, – обещает «муж». – Мне нужно кое-кого дождаться. Потерпи немного. Чимин согласно кивает. Ошеломление от неожиданной перемены отпускает очень медленно. Прокручивает в голове и не может понять, что такого увидел в глазах Юнги. Внутри все еще шевелится маленьким раненым зверьком порезанная душа. Он понимает, что обязан следующий стакан шампанского опрокинуть уже в себя. Они возвращаются в зал, наполненный людьми, которые быстро забывали о неудобных инцидентах, корректно не акцентируя на этом внимание. Даниэль куда-то растворился и, благо, на глаза больше не попадался. Его имя, даже мысленное, не приносило больше той тягости, которое сеяло прежде. Чимин отходит к столам, на которых еще остались нетронутые круглобокие бокалы с красным вином. Чувствует, как затишье после бури сопровождается эховой внутренней дрожью. Все это было чересчур. Зато теперь он просто не имел права жаловаться на скуку. Берет первый попавшийся бокал и выпивает на одном дыхании. От кислоты сводит скулы, немного жжет горло. Хочется продолжить уничтожать весь попавшийся под руку алкоголь, но сейчас он сдерживается от опасных порывов. Оборачивается и нигде не может найти Юнги. Бросил его одного, конечно! Спиваться в порыве произвола. Тоже ему, «муженек». Пусть обида на Юнги детская и беспочвенная, никто не вправе запретить ему обижаться. Он натыкается в толпе на того, кого тоже не ожидал здесь увидеть. Неожиданные встречи начинают быть чреватыми. Дергает за плечо, заставляя обернуться, чтобы убедиться в своей правоте. – Намджун? – удивленно глядит он на брата. – Чимин? – переспрашивает тот, когда его взгляд, наконец, становится осознанным. И, кажется, в нем проблескивает странная настороженность. Он строго хмурится, становясь очень похожим на отца. – Что ты тут делаешь? – Юнги притащил меня, – пожимает плечами он. – Зачем? – напряженно, даже, кажется, опасливо уточняет Джун. – Я не знаю, – более отчетливо растягивая слова, проясняет Пак. – Что-то не так? Брат не отвечает, опасливо оборачивается, словно что-то ищет. Кого-то. Чимин непонимающе хмурится. – Не важно, – качает головой он. У выхода какая-то суета. Снова. Чимин оглядывается, чтобы увидеть, кого на этот раз облили шампанским. Но ничего подобного не наблюдает. В зал входит мужчина, от появления которого многие волей-неволей замолкли, отвлеклись, сбились с толку. Эта едва заметная волна прокатилась по залу. Остальные, так или иначе, взглянули на вход, провожая мужчину косыми взглядами. Его встречает кучка тех самых, с которыми Чимину запрещено было разговаривать, и они сразу же проходят дальше, вглубь дома, возвращая в холл фальшиво умиротворенную атмосферу. Замешательство медленно сходит со всеобщего настроения. Чимин успевает заметить промелькнувшую среди ушедших спину Юнги. А может быть, показалось. Он помнит, что тот кого-то ждал.

***

Они переступают порог дома, когда круглый диск серебряной луны уже охраняет сон, а на часах за полночь. Сонливость, по закону подлости, как рукой сняло, и Чимин ощущал болезненный прилив бодрости. Желудок вдруг изъявил желание напомнить о такой приземленной людской потребности, как прием пищи. Оказавшись в доме, который он все еще не может звать своим, он свернул налево, к кухне. Дернув ручку смесителя вверх и ополоснув руки, Чимин двинулся к холодильнику, ослепительно-белому даже в полумраке остаточной ночной подсветки. – Спокойной ночи, – вскользь бросает Мин, проходя мимо него, к лестнице. Чимин мычит что-то невнятное в ответ, но это уже вряд ли доносится до его слуха. Пак зависает на том, как буднично звучит это «Спокойной ночи», «Скоро буду», «Не жди к ужину». Словно они были настоящими, а не фиктивными мужьями. Словно в этих словах есть хоть капля искренней участливости, пробивающейся из-за плотных туч равнодушия. Будто очень кроткий и мелкий шаг, но навстречу. И он совсем не понимает, почему сейчас стоит и думает об этой ерунде. Юнги, похоже, делает это даже не задумываясь. А он придает всему слишком весомое значение. Стоит сейчас и вперится в закрытую дверцу холодильника, совсем глупо ковыряя уголок магнита, предположительно, прямиком из Лондона. Шаги Мина стихают, растворяясь где-то в коридоре второго этажа. Становится умопомрачительно тихо. – Вы в порядке? – обеспокоенно интересуется вежливый голос Диего. Чимин резко, со вздрагиванием оборачивается и понимает, что дворецкий был тут все это время, с их появления в доме. Его незаметность иногда пугает до остановки сердца. И вот сейчас, сбившись на миг, оно усиленно колотится о ребра. – Эм… Прием был утомляющим, – с опозданием отвечает он. – Но все нормально. Дворецкий понимающе кивает и собирается оставить его наедине с холодильником. Чимин знает, что есть ночью – плохо. А еще Чимину все равно, и согласный с ним желудок урчит в знак поддержки. Его пальцы уже обхватывают ручку, когда прерывистый стук со стороны входа отвлекает. Он настороженно косится на дверь, к которой торопливо подходит Диего. Кого могло принести в такой час? Дворецкий даже не успевает поздороваться с непрошеной гостей, как та бесцеремонно врывается в прихожую. Что-то неприятно волочится где-то на дне диафрагмы, когда Чимин узнает стоящую посреди гостиной девушку в облегающих стройные ноги джинсах и черной приталенной кожаной жилетке. Не знает, почему, но совсем не рад ее видеть. Ее пустой, но собранный взгляд ему до жути не нравится. – Позови Юнги, – приказным тоном бросает она дворецкому. Чимин давит раздражение, вызванное ее властным голосом. А Диего послушно идет на второй этаж за Мином. – Не комильфо врываться в чужой дом посреди ночи, – замечает Чимин, так и не открывший чертов холодильник. Эрика оглядывается, и ее вопросительный взгляд останавливается на нем, смотрит как на что-то сверхъестественное, будто совсем не ожидала кого-то здесь увидеть. Будто он явно лишний в этом доме. Может, она и права. Ее удивление рассеивается, так же быстро тает интерес, и она, ничего так и не ответив, отворачивается. С лестницы слышатся шаги «мужа». Он выглядит удивленным ее ночным визитом – это дарит мимолетное облегчение от того, что хотя бы не он ее позвал. Чимин не совсем понимает, почему это должно что-то для него облегчать... Он открывает холодильник, прячась от них за дверцей, как за щитом. Эрика многозначительно прокашливается и, он подозревает, красноречиво смотрит в его сторону. Но Юнги его присутствие никак не смущает, и она не решается возразить. Чимин не знает, почему просто не уйдет и не оставит их вдвоем наедине. Так было бы правильно. Разумно. Но ему не сильно-то хотелось прислушиваться к голосу разума. Он слушал предчувствие чего-то нехорошего. И эта Эрика очень уж ему не нравилась. Хотя вряд ли он сможет сказать, чем вызвана эта неприязнь. – Юнги, я… – доносится ее разбегающийся из железной хватки тон. Она пытается собрать его, делает твердым и безразличным, прямо выпаливает: – В общем, я беременна. Ее голос обрывается, виснет короткая тишина. Гремит хрупкими куриными яйцами резко захлопнутая Чимином дверца холодильника.