Forever young

– Прости? – ошарашено переспрашивает Чимин, надеясь, что ему послышалось, словно вообще имеет к этому какое-то отношение. Эрика резко поворачивает голову в его сторону, одаривая раздраженным испепеляющим взглядом, и недовольно интересуется: – Что ты вообще здесь делаешь? Тебя это не касается. Забавно, это ее первые слова, которые адресованы непосредственно ему. Чимин возмущенно вскидывает брови, отходя от холодильника ближе к гостиной, и в тон ей напоминает: – Я его муж вообще-то! Слишком много для одного чертового дня! Внутри все напряженно сжимается. Хочется напомнить им о таком чудесном человеческом изобретении, как контрацепция, но он понимает, что Юнги уже достаточно взрослый мальчик. Она действительно думает, что это никак не повлияет на его жизнь? Чимин вглядывается в лицо Мина, пытаясь понять, как на это отреагировал он. Но по отстраненно-задумчивому выражению ничего увидеть невозможно. – Угомонись, – закатывает глаза девушка. Складывает руки на груди. – Я приехала за деньгами на аборт. – Серьезно? – фыркает Юнги. – А ты хочешь, чтобы за наши общие ошибки платила я сама? – резко отзывается она, склоняя голову на бок. – Я тоже была у Мартинов, но Крис не отходил от меня ни на шаг. Я сама узнала только сегодня, а я не привыкла откладывать проблемы в долгий ящик. Чимин присматривается к ней. Он далеко не психоаналитик, но, кажется, понимает. Она пришла не за деньгами. Эрика пришла, чтобы Юнги ее отговорил. Хотя она не выглядит как человек, который сомневается. – Я не хочу, чтобы мой брат узнал. Он и так против наших… отношений. – Ладно, – пожимает плечами Мин. – Я пришлю тебе деньги. Все? От холода его голоса пробирает даже Чимина. Но он молчит, потому что это действительно не его дело. Не хочет, чтобы хоть одно произнесенное слово отпечатывало на нем долю ответственности. Эрика молча пилит Мина взглядом и запоздало кивает. Чимин думает, что это правильно. Этому миру не нужен еще один несчастный ребенок, не любимый родителями. Тем более, такими родителями, как Юнги и Эрика. – Ты с самого начала знала, что я не стану, – вдруг говорит Юнги. Они прожигают друг друга внимательными взглядами, и Чимин чувствует себя лишним как никогда доселе. – Знала, – согласно кивает девушка. Твердо добавляет: – Мне это и не нужно. Юнги с иронией вскидывает бровь, зеркаля ее сложенные на груди руки. – Тогда что ты все еще тут делаешь? – Спокойной ночи, – одергивая края жилетки, желает она, прежде чем развернуться и пройти к двери. Юнги провожает ее глазами, а Чимин разглядывает задумчивость, так и отпечатавшуюся у него на лице. – Это было грубо, – с укором замечает он. Хотя не то чтобы его это волнует. Напротив. То, что их «отношения» не походят даже на жалкую пародию на нормальные, успокаивает. Юнги окидывает его флегматичным взглядом и уходит. Чимин так и не возвращается к холодильнику – аппетит безвозвратно пропал.

***

Бивший битами по кожаной обивке дивана, трезвонил телефон. Он полностью застилал уши пеленой, заглушая быстро тараторящую главную героиню на экране. Чимин недоверчиво пялится в дисплей широко распахнутыми, настороженными глазами. Ничто не могло вырвать из ступора, захватившего тело онемением. Мысли разбежались – и голова зияла пустотой. На экране светилось простое, но такое невообразимое «Лусия». Вопросов было много. Зачем звонит? Почему она так поступила? Какого хрена она хочет? На какое чудо надеется? Но разбегались они слишком быстро, чтобы хоть набросать мысленные догадки. Он не хотел отвечать. Он такой же человек, у которого есть банальное самоуважение. И гордость тоже. Вроде она все четко, ясно и доступно высказала ему в прошлый раз. Но когда телефон притих, легче почему-то не становилось. Нехорошее предчувствие не отпускало, и слова героев с экрана больше не долетали до сознания, не могли отвлечь, превращаясь в бессвязный поток слов разной тональности. Когда вызов повторился, чувство становилось все твердее, придавливая гранитной глыбой. Переведя взгляд с плазмы на телефон, он больше не смог его отвести. Зная Лусию, она не успокоится, пока не добьется своего. Ничего не будет, если он просто пошлет ее в ответ, верно? Он хватает требовательно вибрирующий смартфон и нажимает на кнопку принятия вызова. – Ну и какого хрена тебе надо? – встречает резкой лавиной недовольства и категоричности. Чтобы у нее не возникало ощущение, словно он хочет слушать ее неубедительные оправдания. – Чимин, я… – выпаливает она, резко вздыхая и замолкая, будто не ожидала, что он действительно ответит, и не знала, что говорить дальше. – Послушай, пожалуйста. Она неровно вздыхает, как неуверенная в себе пятнадцатилетка, признающаяся парню своей мечты в чувствах. По ту сторону звучит шебуршание, прежде чем все затихает и она странно хриплым голосом продолжает: – Я думала, что смогу со всем справиться в одиночку. И я была охренительно неправа. Я знаю, что в твоих глазах я теперь ничтожество. Что не забрать все слова назад. Но я бы очень этого хотела… Я такая дура, Чиминни… Прости… Прости меня. Я просто не хотела, чтобы ты переживал за меня. Не хотела, чтобы ты думал, что я тебя бросила. И в итоге поступила еще тупее. О господи, прости! Из динамика доносится сдавленный полувздох-полувсхлип и снова виснет короткая пауза. Страх разливается по диафрагме. Каждое ее слово вбивает в нутро гвоздь. Эта ссора кажется ему все глупее и незначительнее, хотя холодный голос гордости фыркает где-то в темном закоулке о том, что им легко манипулировать. Но он знает Лусию слишком долго. Всю свою жизнь, а иногда кажется, даже больше. И она совсем не такая, какой предстала перед ним в тот злосчастный день. Не могли все эти годы быть лишь пустой ложью. Они не могут быть перечеркнуты одним мгновением, как нельзя перечеркнуть одним взмахом ручки тысячу страниц книги. – Что случилось? – настороженно, все еще не отойдя от шока, парализующего, как анестезия после операции. – Я…– ее тяжелый выдох шумит в трубке. – Я собираюсь сбежать из этой чертовой страны, и ты мне нужен. Как никогда, Чимин. Он изумленно вскидывает брови и скребет ногтями лоб. – Что? – Я тебе все-все объясню. Приезжай ко мне. Нам понадобятся деньги. Боже, Чимин, если бы ты только знал, как все хреново. Только скорее. Пока дома никого нет. – Хорошо… – растерянно отзывается он, взволнованно запуская пальцы в волосы. – Ладно, только домой заеду за деньгами. Мне тоже есть, что рассказать. – Я буду ждать. На экране – «вызов завершен». А в голове все еще эхом отдаются ее слова, переполненные надеждой. Той же надеждой, какую ощущают герои хорроров, находя, наконец, спасение. Наполненный облегчением. Мысли запутались в непонятный клубок догадок. План рождается в голове еще до того, как он начинает осознавать, что собирается сделать. Неуверенно замирает с пультом в руке, колеблясь между тем, чтобы выключить телевизор или продолжить прозябать свое бесполезное существование перед экраном, переживая жизни героев вместо своей. И выбор был очевиден. Экран погас, скрыв за тьмой трагичную сцену истекающего кровью главного героя, закрывшего избранницу своего сердца от роковой пули. Две мысли сеяли зерна сомнения в начинающей укрепляться идее: отец и Юнги. Но дурацкий договор отца – это дурацкий договор отца. Не его. И вина не слишком-то грызет череп, потому что его карманы от этого не опустеют. А Юнги… А что Юнги? Он ему даже не настоящий муж – так, на бумаге. И эти несколько дней не могли ничего изменить. Он все еще тот далекий «мой будущий муж» из телефонной книги, который не брал его звонки. Но… жаль было оставлять это здесь. Он не мог успеть к нему привязаться. Для привычки времени прошло слишком мало. Да и друзьями они не стали. Но его бюрократического брюзжания, холодно-раздражительного голоса и высокомерного взгляда все же будет немного не хватать. Нужно же спускать на ком-то пар. В голове звучит мимолетное «Спокойной ночи», брошенное им вчера. Всплывает «Все в порядке?» и едва уловимое беспокойство на дне взгляда, тогда, на банкете. Чимин встряхивает головой. Они друг другу никто, а он и Лусия – лучшие друзья с самого детства. Еще жаль оставлять здесь Томми. Они почти друг друга не знают, не считая задушевный разговор на кухне, но Моранес хороший парень. Если бы они учились в одном университете, то наверняка стали бы друзьями. Да что там, они были бы парой. С такими людьми, как он, легко строить отношения. Ему так показалось. Но все равно, все это блекло. Он вскакивает с дивана, едва не подвернув ногу, и плетется наверх, в комнату, ничего перед собой не видя. В голове мысленно и очень быстро перебирает детали плана, мгновенно расцветающего на белом полотне. Для начала нужно было избавиться от Юнги. Это и было первым пунктом плана «Побег из драконьей башни». Так как принца нет, все приходится делать самому. Ему вовсе не нужен муженек и отец, которые переполошат все и откопают его даже из-под земли. Он знает, что нахрен Мину не сдался и собирается этим воспользоваться. Чимин плотно закрывает за собой дверь. Вытаскивает из шкафа джинсы и свободную синюю футболку, переодеваясь из удобной домашней одежды. Бросает в старый черный рюкзак, прошедший через огонь, воду, медные трубы и дурацкие вечеринки для камикадзе сумасшедшего дружка Даниэля, почти пустой бумажник с документами, за ними зарядку от телефона, наушники и сменную одежду. Все только самое необходимое. И, немного поразмыслив, выкладывает зарядное устройство обратно – он не станет брать с собой телефон. Если отец или Юнги все же захотят его отследить, он не собирается упрощать им задачу. Чимин ставит рюкзак на пол у двери и возвращается к столу. На заставленной толстыми книгами поверхности с массивным микроскопом на краю едва отыскивает шариковую ручку и чистый лист. Упираясь в стол ладонью, застывает над ним, задумчиво постукивая ручкой по губам. Без понятия, с чего начать и чем закончить. Да и что между этим должно быть, в мыслях вырисовывается скудно. «Моему мужу»? «Мин Юнги»? Решает обойтись без обращений. И так будет предельно ясно, кому оно адресовано. Задумчиво хмурясь, наскоро пишет: «Помнишь свое собственное правило? Я не лезу в твою жизнь, ты не лезешь в мою. Тебе на меня плевать, а есть человек, которому я нужен. И я не могу остаться здесь. Попросил бы не волноваться обо мне, если бы ты вообще собирался это делать. Договор отцов уже подписан, а смысла в моем присутствии здесь я так и не увидел. Так что… живи, словно меня и не было. У тебя есть Эрика, и, возможно, еще не совсем поздно построить с ней семью». Он пробегается глазами по торопливо разбросанным строчкам и, невольно усмехаясь, приписывает: «Обещаю, я больше не буду напиваться». Ложь. Хотя он так и не понял, почему Юнги это взволновало. Будто ему было хоть какое-то дело. Он складывает листок пополам, цепляет лямку рюкзака и выходит из комнаты. Изначально она была гостевой, а он здесь – гостем. Пришла пора возвращаться домой. Туда, где его ждут. Впереди снова неизвестность. Но не пугающая и слепая, а интригующая и вселяющая волнительный трепет. Чувство свободы от мысли, что он не знает, в какой стране проснется завтра и где встретит закат. Ему кажется, вдыхаемый воздух стал чище и проходил по дыхательным путям легче, чем прежде. Стены больше не давили затвором. Он зашел в просторную комнату Юнги, которая, по совместительству, была еще и его кабинетом. При входе взгляд упал на широкую двуспальную кровать, которая призвана была стать их общей... Время от времени проскальзывают такие абсурдные мысли, заставляя раздражаться и сбивая с толку. Он подошел к столу, сев в кожаное кресло и крутанувшись в нем один раз. Он рад, что у него самого никогда не будет такого кабинета. Оглядывая стол в поисках места для своей прощальной записки, он придвигается ближе и роняет ее у самого края. Тяжко вздыхая и мысленно закатывая на свою неуклюжесть глаза, поднимает мимоходом взгляд и обнаруживает что-то постороннее у самого основания ножки. Любопытство не дает ему пройти мимо, и он приглядывается. Пальцы скользят по мягкой и гладкой поверхности, напоминающей обивку дивана в гостиной. Взгляду представляется крепленная к столу темно-коричневая кобура и… пистолет. И вряд ли игрушечный. Он выпрямляется, а настороженный взгляд бегает по комнате, не способный ни за что зацепиться. Он пытается не думать о том, зачем это Юнги. Самозащита, да. Паранойя? Теперь мысль о том, что он от него сбегает, кажется чертовски правильной. Боже, а вдруг он преступник? Нет. Нет, отец не позволил бы ему заключить брак с преступником. Не позволил бы, правда? Хотя, почему бы, собственно, и нет? Ну, с него этого довольно! – Силой бы ты меня не удержал. – Не говори о том, о чем не имеешь никакого понятия. Только теперь он начинает осознавать, что, действительно, не имеет никакого понятия. Он кладет записку рядом с ровной стопкой папок и погасшим монитором компьютера, подписывая сверху большими буквами «От Чимина». Возможно, того разозлит, что он вторгся в его комнату, но Паку к тому времени будет уже все равно. Как только он встает с кресла, дверь, ведущая в ванную комнату, вдруг начинает открываться. Его посещает паническая мысль, что Юнги может быть дома, несмотря на то, что сегодня понедельник. Он преодолевает инстинктивное, но глупое желание спрятаться под стол. Из-за двери выходит молодая горничная Инес. Она невольно отшатывается на полшага назад, не ожидая его здесь увидеть. – Простите? – удивленно произносит она. – Я оставил кое-что для Юнги, – буднично говорит он, силясь сделать голос как можно более непринужденным, чтобы это не выглядело как оправдание. Девушка, по-видимому, только что закончила уборку в ванной. И едва не довела его до инфаркта. Инес неуверенно кивает. Он идет к двери, пока сердце, утихомириваясь, медленно выравнивало свое биение. Первый пункт плана был успешно завершен, и теперь пришло время приступить ко второму: самому непредсказуемому. Быстро пробежавшись по лестнице вниз, он, ожидаемо, наткнулся у выхода на вездесущего дворецкого. Казалось, сами стены дома нашептывают ему о том, что творится в их пределах. Это, конечно, сюжет какого-нибудь фильма ужасов, но одного взгляда на Диего достаточно, чтобы в это поверить. – Куда-то собираетесь, господин? – ненавязчиво интересуется он. Чимин едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, и лишь вежливо и не очень искренне улыбается в ответ. – Допустим. – Но господин Юнги… Он вскидывает ладонь в воздух, приказывая замолчать. Черпает силу из раздражения: кого вообще волнует, что там этот «господин Юнги»? У него не особо получается быть резким, твердым, властным, как отец, Юнги или Намджун. Они для этого словно были рождены. Но сейчас... Сейчас нужно было собрать всю уверенность и непоколебимость, что скрывались где-то очень глубоко в недрах души. В этом и состояла вся сложность этого шага: он не уверен, что ему все же удастся убедить дворецкого, водителя и охрану. – Тебе не нужно переживать, – все еще благожелательно и миролюбиво говорит он. – Юнги не хочет, чтобы я ходил по барам, но я туда и не собираюсь. Я хочу съездить домой и проведать отца. Я устал сидеть взаперти. Дворецкий с сомнением хмурится и возражает: – Я не уверен, что вам стоит покидать дом. Короткий вздох. – А вот я уверен, – бескомпромиссно заявляет Чимин. Возмущенно складывает на груди руки. – Мы живем в свободной стране, и у вас нет никакого права удерживать меня здесь. Мой отец – Пак Шинен, и вам не стоит забывать об этом. Никто, ни ты, ни Юнги, не помешает мне с ним увидеться. Я хочу поехать домой, и я это сделаю. А теперь уйди с моей дороги, Диего. – Но у меня четкий приказ… – Вот тебе новый приказ: звони моему водителю, – холодно, с металлическими нотками. Чимин и не знал, что способен на такой тон. Дворецкий замолкает, но пронзительного взгляда не сводит. В нем Чимин ловит укор, но, не колеблясь, обходит дворецкого и идет прямиком к незапертой на замок двери. Он не останется в этом чертовом доме ни одной лишней секунды. Чимин знает, что водитель прохлаждается где-то здесь, всегда дожидаясь приказа. Он и охрана встречают его уже у ворот. – Можешь подогнать машину прямо сюда, – распоряжается Чимин. – Приказов нам не поступало. – Только что, ты разве не услышал? – ему так претит быть этим наглым богатеньким мальчиком, потому что эта роль ему чужда. Но маска садится на лицо как влитая. – Ты все еще мой водитель, вне зависимости от того, кто тебе платит. Знаешь, что делают водители? Водят. Так что иди и выполняй свою работу, пока я не лишил тебя ее. Диего вам разве не звонил? Я, так и быть, соглашусь на то, что вы двое едете с нами, чтобы ваш босс не бесился. Мы просто съездим ко мне домой.

***

Путь до дома не такой уж и близкий. Но самая долгая часть плана уже позади. Теперь Чимину оставалось только обокрасть собственного отца и сбежать от охранников, всего лишь. Ему удалось отделаться от телохранителей, оставив их у входа. Стоило только войти в дом, старательно игнорируя висящую прямо перед глазами картину, как в гостиной появилась Марта, явно не ожидавшая его визита. Вот с кем точно стоило попрощаться. – Рад тебя видеть, Марта, – улыбается он, ничуть не лукавя. – И я рада, – отзывается женщина. – Почему ты вернулся? Что-то случилось? – Да нет, просто к отцу приехал, – буднично пожимает плечами. – Он сегодня опять поздно будет? – Вероятно, – соглашается она. – Я бы составила тебе компанию, но слишком много дел. Прошу меня простить. – Ничего, – поджимая губы, качает головой он. Как только Марта скрывается за пролетом, он поднимается вверх по лестнице, бегущей вверх по самому центру гостиной, заворачивая налево. Идет прямо по коридору, который упирается в кабинет отца. Как ни странно, он всегда знал код от его сейфа, но еще ни разу – ни разу – не пользовался этим. Никогда не открывал его. Не просто потому, что это плохо и неправильно. Это было глубоко посаженное, нерушимое табу. Само собой разумеющееся. Ему просто в голову не могло прийти подобное, потому что в этом никогда не возникало надобности. Наверное, отец и не знает, что ему известен код. Он приоткрывает дверь его кабинета, заглядывая туда, проскальзывая по нему беглым взглядом: по картине с водопадом, большому окну и пустующему рабочему месту отца. В правом углу кабинета на ящике стоял отцовский сейф. Чимин, воровато оглядываясь – не хотелось, чтобы ситуация с Инес повторилась, ведь Агата уже не будет такой лояльной, – прошмыгнул внутрь. Звучало только мерное тиканье часов, он не слышал шума собственного дыхания. Обходя стол, подбирается к заветному сейфу, поражаясь тому, насколько низко успел пасть. И вовсе не из-за того, что крадет деньги у отца, которые, по его же словам, нахрен ему не сдались, а потому, что совсем не чувствует угрызений совести. Он набирает код, однажды увиденный совершенно случайно – отец и не скрывал особо, вряд ли он думал, что можно так просто запомнить девятизначный пароль, единожды его заметив. Цифры никогда не были его проблемой. Дверца поддается, открываясь. Внутри лежит огромная куча папок и, чуть дальше, ровными блоками выстроены пачки с деньгами. Он утешает себя тем, что для отца это – все равно что для простого человека потерять сдачу, возвращаясь из хлебного магазина, но оправдание из этого слабое. Потому что факта это не меняет. Чимин вор, лицемер и просто подлый человек. Но это того стоит. Он оценивающе окидывает деньги взглядом, прикидывая, что этого точно хватит на первое время. Торопливо складывает их в рюкзак на дно, предварительно достав вещи. Но ведь не могло все идти так ровно, и спящая до этого нервная неуклюжесть проснулась, поэтому, почти закончив, он все же задевает документы, которые начинают соскальзывать один за другим на пол. Воровать – не его стезя. Попытки остановить этот поток папок успехом не венчается. Он делает только хуже, и в конце, цепляясь за край папки, заставляет лежащие в ней фотографии разлететься по полу, словно насмехаясь над ним. Чимин раздраженно шипит под нос ругательства, присаживаясь на корточки, и суетливо начинает их собирать. Замирает, когда взгляд падает на изображение и он понимает, что на нем изображено. Хотя нет, конечно, он не понимает. Зрачки расширяются, освобождая место для страха, вытесняя темную радужку. Он опускается коленями на пол, не в силах удержать равновесие. Рука сама тянется за фотографией, глянцевой, отбрасывающей блики оконного света. По тому, как она дрожит, замечает, что руки заходятся в мелком треморе. Они леденеют, словно в комнате не царит духота. В ушах шумит дождь, тихий, но такой яростный ливень, хотя за окном на чистом голубом небе светит солнце. Глаза упираются в фотографию, и он чувствует, до каждой самой мелкой трещины ощущает, как очень стремительно слетает с ума. В эту самую секунду. Он не может отвести взгляда, несмотря на то, что больше всего на свете желает ослепнуть. Все плывет, но не становится размытым ни на каплю. Все за пределами теперь существующего мира – мира этой фотографии – кружится, и он понимает, что задыхается от недостатка кислорода, который не поступает в легкие. Он хочет родиться слепым, чтобы никогда в жизни этого не видеть. Изнутри скребет острыми ногтями глубокие борозды. Он совсем не чувствует тело. Ни ослабевших рук, ни ног, ни даже лишившегося притока крови и посеревшего лица, перекосившегося от глубокого непонимающего ужаса. Только эта боль, вырвавшаяся на поверхность, как дикое кровожадное чудовище из подземелий, дремавшее столетиями. Только это осознание, выворачивающее привычный мир наизнанку. Только точка, эта точка, после которой не отмотать назад. Только правда. Холодная, реальная, голая и такая жестокая. Как она есть. Жизнь проносится перед глазами в один короткий, но слишком переполненный миг. Он не верил в подобное, как не верил в дурацкий миф со светом в конце тоннеля, но… Она казалась ему глупой. Вся жизнь от ее начала и до этого самого момента. Или нет… С того самого, промокшего и продрогшего осеннего дня, наполнившегося черной гаммой одежд незнакомых людей, среди которых так легко было потеряться. Темно-синий бархатный гроб с белым крестом, заколоченный намертво. Крышка которого была закрыта с самого начала, не позволяя проститься с так и не пришедшим попрощаться солнечным светом. То, ради чего он пропитывал себя облегчением, теперь казалось таким бессмысленным. Пустым. Чужим. Вот теперь. Сейчас ему нужно было это облегчение как никогда. Он нуждался в забвении, потому что не хотел знать эту правду. Не хотел знать ничего. Как легко все привычное рушилось внутри. Рассыпалось мелким, блестящим на свету песком. Обращалось в пыль. Вскрывало череп, вспарывало кожу. Ему хотелось вылезти из нее, стать сейчас же кем-то другим. Это было слишком. Слишком сильно, тяжело, невыносимо. Разрушительно. Он начинает неверяще, судорожно, умоляя опровергнуть, бегать глазами по остальным фотографиям. Все как одна – упирались в один и тот же, перечеркивающий все остальное, факт. На фотографии алела, разливалась бесконечным морем, отпечатываясь на сетчатке огромным пятном, кровь. С издевательской четкостью виднелось ровное, чистое, профессиональное отверстие на сине-зеленой мертвой коже. Внутри обжигающе горел гнев. Удушающе кипел дым ярости. Отобрали. Слезы бегут огненно-ледяными дорожками, разъедая щеки, словно кислота. Он все еще не верит. Не верит глазам. Это просто не помещается в голове. Это слишком невообразимо, невозможно, нереально, чтобы быть настоящим. Но… Вот они. Фотографии. Вот дырка от пули прямо на лбу. Закрытые навсегда глаза. И четкое осознание того, что он так и не увидел ее тело перед захоронением. Никто не увидел. Мысли кружили ураганом. Бегущей лавиной чувства застревали в горле. Он все еще не мог дышать. Не хотел. Он не понимает. Зачем? Почему? За что? Как бы он хотел никогда не знать кода. Никогда не открывать этот чертов сейф. Никогда не знать. Но от незнания ни черта не изменится. Правда останется нерушимой, равнодушной и все такой же жестокой, как глаза отца. Она не умерла в аварии. И гроза тут была ни при чем, ни при чем статистика ДТП. Она не умерла – ее убили. Кто-то посмел выстрелить прямо ей в голову. Кто-то отобрал у него все и даже больше. И это была огромная, непреодолимая разница. Тошнота скручивала желудок. В мыслях его выворачивало раз за разом, но он не переставал во все глаза пялиться на фотографии. Впитывать в себя их нещадную действительность. И отец так и собирался скрывать это? Собирался позволять ему жить с верой, что матери его лишила дурацкая случайность? Что кто-то не должен был нести за это ответ? В горле жгло от потребности узнать, кто должен был гореть за это в аду. Прямо здесь, на земле. Желательно, на его глазах. Чимин еще никогда не чувствовал такой жестокости, безжалостными языками пламени извивающейся внутри. Виски плавились. Еще никогда не было такой сильной потребности выпить, будто это было единственным, что позволило бы его сердцу не остановиться прямо сейчас. Не просто выпить, блять, он хотел отрубиться в пьяном угаре, потому что иначе теперь уснуть не получится – стоит закрыть глаза, и он увидит там эти фотографии, словно распечатанные прямо на внутренней стороне века. Подкатившая к горлу истерика была сильнее него. Он чувствует, как здесь, на полу отцовского кабинета, в нем умирает прежний Пак Чимин.