Forever young

Он не знает, сколько проходит времени. Просто, мысли вдруг начинают отмерзать, из перемешанного эфемерного пара превращаться в холодные капли. Чимин возвращается к реальности, словно его вырывает из омута ночного кошмара. Как бы он хотел, чтобы все это было простым кошмарным сном. Если не опускать глаз на пол, где все еще покоились разбросанные документы, то в это даже можно было поверить. Но он опускает. Прошедшая сквозь него истерика канула в небытие, и кожу изнутри остужало призрачное, неуловимое ощущение опустошенности. В груди все так же тяжелело что-то застрявшее «ни туда, ни обратно». У него не было сил на подъем, а стена за спиной была последней опорой, единственным скелетом, что держит безвольное тело. Но нужно подниматься. Идти дальше. Что-то делать, как-то жить. Не по-прежнему, так по-новому. Единственное желание, оставшееся после сметшего все урагана – дойти до конца. Получить ответы на свои вопросы. Докопаться до правды. Она – как наркотик. Вынуждает страдать, растаптывает и уничтожает, даря мимолетное, горькое, ненастоящее удовлетворение. Но заставляет себя жаждать. Он вытирает подсохшие щеки и, опираясь руками о пол, поднимается. Торопливо собирает документы, укладывая их в почти ровную стопку. Фотографии возвращает на место. Все, кроме одной. Какого черта отец вообще их хранит? На память, блять? Он запихивает одежду поверх денег в рюкзак и забрасывает лямку на плечо, захлопывает дверцу сейфа. Устало вздыхает, прежде чем поплестись к выходу из кабинета. Он, конечно, знал, что отец далеко не святой. Он проворачивал сомнительные дела, разрушал людям жизни, оставляя без гроша и крыши над головой, дискредитировал и садил неугодных в тюрьму, но… Но Чимин всегда верил, что такое остается в рамках гангстерских фильмов и… Снова проскальзывает дикая, медленно крадущаяся мысль. Неужели, в ее смерти виноват отец? Мстили ему, а умирать какого-то хрена должна была она?! Нет. Нет, он разберется в этом. Он никогда не ненавидел отца и не хочет начинать. Перед глазами то и дело всплывает фотография. Не изгоняется прочь, как бы он ни старался. Тошнота снова скручивает живот, несмотря на то, что он трезв. Сделав еще один шаг к лестнице, замирает. Лямка рюкзака соскользает с плеча – и тот летит на пол. Чимин разворачивается и несется в противоположную сторону. Едва успевая проскочить за дверь ванной комнаты, падает рядом с унитазом на колени, на которых наверняка от жесткого кафеля останутся синяки, и его вырывает. Голова кружится, начинает тянуть ноющая боль в висках. Онемение так и не отпускает тело до конца. Неловко поднимаясь, он нажимает на кнопку слива. Шумит бурлящий поток. Он включает кран и умывается водой побежавшей ледяной струи. Избегает смотреть на свое отражение в зеркале, освещенное одним лишь дневным светом из распахнутой двери, упираясь в раковину руками. От остужающей прохлады становится немного легче. Гнилое чувство тошноты притихает. Чимин пытается вернуть, направить все мысли в сторону плана. Да, план. У него ведь был план… Конечно, теперь он кардинально другой, но что-то осталось неизменным. Ему нужно было сбежать от охраны. Это не было сложным. Ему не единожды приходилось отсюда сбегать, так что это вряд ли будет таким уж трудным делом. Он вдруг вспоминает, что забыл кое-что сделать. Увиденное просто слишком резко выбило его из колеи. Он выходит, закрывая за собой дверь и оглядываясь. Снова идет к кабинету отца, чтобы завершить начатое. На столе покоится черный стационарный телефон. Он его обходит, стараясь игнорировать так и всплывающие в голове воспоминания. Фотографии на полу. Словно здесь же разлитая кровь. Потемневшая, начавшая сворачиваться. Мертвое, словно фарфоровое лицо. Он зажмуривается до белых точек, пока в старой трубке гудит вызов. – Здравствуйте, это служба такси. Хотите заказать машину? – наигранной механической вежливостью льется голос по ту сторону. Возвращает его в реальность. Моргнув и вернув сбитую с цели мысль на место, называет адрес. Не свой, конечно же. Он изначально воспользовался бы водителем, который не задает лишних вопросов, но денег у него не было. Теперь между ним и свободой оставалась лишь одна преграда – сплошная двухметровая стена, окружающая дом со всех сторон. В коридоре едва не сталкивается с Агатой. Вовремя исчезает в соседнем коридорном проходе, избегая встречи. Не знает, почему сторонится ее, но эта недо-горничная – последняя, с кем ему хотелось бы встретиться. Он вдруг проникается невыразимым отвращением к ней. И этим отец заменил маму? Они все чертовы моральные уроды! Что Юнги со своей Эрикой, что отец с Агатой. Да даже Намджун и его жена! Все, что их волнует – низменные и первобытные потребности или вечно голодная алчность. Чимин понимает, верить, что любовь спасет мир – попросту глупо. Но не может же этот мир прогнить настолько! Или может. Фотография камнем оттягивает рюкзак вниз, невыносимо задавив на плечо. Это все тот же гнилой и грязный, первобытный реальный мир. Где выживает сильнейший. Где люди убивают и используют друг друга, чтобы получить желаемое. И он застрял здесь. Бежать бессмысленно – от него не скрыться. Он приведением ускользает из дверей, ведущих на задний двор. Все идет даже лучше, чем он мог надеяться, – и стремянка садовника пылится на своем привычном месте. Стараясь не создавать лишнего шума, он перетаскивает ее ближе к стене, к той слепой зоне, на которую не распространяется обзор ни одного из дежурящих во дворе охранников. Он-то думал, что его старые планы «побега из Алькатраса» никогда уже не пригодятся. Старые. Прежние. Такие детские, почти невинные и жутко наивные. Словно из другой жизни. Он, оглядываясь на всякий случай по сторонам, перекидывает на ту сторону рюкзак, взбирается по стремянке наверх, и, пока остается незамеченным, перекидывается через острые резные наконечники, бегущие по кромке стены. Никакого страха, никакого инстинкта гребаного самосохранения. Никакого сомнения. Даже не пытается удержать равновесие, приземляясь. Земля по ту сторону оказывается сухой и почти не пачкает одежду. Может она и есть, но он совсем не ощущает боли от падения. В голове, словно тикающий детонатор, бьет пульс. Чимин подбирает рюкзак и, не собираясь медлить, не оглядываясь, идет вперед, к соседскому дому, на чей адрес заказал такси. Делает все на автомате, отстраненно, бездумно. А мысли бродят где-то не здесь, где-то в другом мире. В такси, под мерно гудящий двигатель, теряется совсем. Не так он собирался ехать навстречу своей, наконец, измененной собственными руками судьбе.

***

Нервно переминается с ноги на ногу, нажимая на звонок у двери Лусии. Все до сих пор кажется нереальным, словно чертовски затянувшийся сон. Внутри долгие секунды стоит тишина, пока не слышатся шаги у самой двери – и она отпирается. – Чимин! Я думала, что ты уже не придешь! – девушка, затаскивающая его внутрь, выглядит жутко взволнованной и бледной. Она стоит в прихожей в одних коротких домашних шортах и серой майке, не достающей до пупа, дожидаясь, пока он захлопнет за собой дверь. Ее дом выглядит порядком скромнее и теснее, в сравнении с его. Это жилище редко пустует, так как родители ее родителей часто любят наведываться к ним на неопределенный срок. А сейчас было непривычно тихо. Только голос диктора из гостиной вещал об аномальных волнах на побережье Индийского океана. – Боже, я так боялась, что ты не приедешь, – эмоционально взмахивая руками, с облегчением выдыхает она, начиная мельтешить по комнате. – Здесь творится настоящее безумие… Бабушка Исабель просто со… Чимин? Она недоуменно оборачивается на него, застывшего у двери. Только сейчас ее обеспокоенный взгляд встречается с его глазами. Чимину так не хватало. Не хватало всего этого, человеческого и простого, такого настоящего и теплого. Он только сейчас начинает понимать, как в ней нуждался. И ему трудно поверить, что едва получив назад, он собирается с этим расстаться. – Чимин, все в порядке? – с тревогой переспрашивает она, нахмурив брови и, наконец, замерев на месте. Она складывает руки на груди и требовательно заявляет: – Что-то случилось. Он, не скрывая, отчужденно кивает. Наверное, он действительно выглядит так же жалко и обессиленно, насколько себя ощущает, потому что ее взгляд тут же пропитывается жалостью и волнением. После всех скрытых слоями льда, бесчувственных и пустых взглядов, которые он получил за последнее время, ее глаза кажутся слишком живыми. Слишком родными. Второй раз такой ссоры он просто не переживет. Она подходит и сама затягивает его вглубь дома, заставляя усесться на диван. Чимин не сопротивляется. Пытается собрать в единое целое слова, чтобы начать говорить. Перед глазами снова и снова мелькают бестелесные образы. – Много чего случилось, – признает он. Маска потерянности сходит с лица на то мгновение, когда он усмехается: – У меня была свадьба. Ее глаза удивленно округляются, а брови ползут вверх. Она не глядя дотягивается до пульта и, наконец, заставляет раздражающего диктора на фоне замолчать. В образовавшейся тишине он невольно вслушивается в радостный невнятный крик ребенка из открытого на проветривание окна. – Что? Как? Когда? С кем? С Дэном? Не с Дэном же… Я слышала, он… Прости, Чимин, я была так нужна тебе, а сама поступила как отбитая сука… Он невольно хмыкает: самокритично. – Да, ты была настоящей стервой, – беззлобно соглашается он. В разговоре с ней все кажется таким прежним. Ее яркий, переливающийся спектром чувств, слегка импульсивный выразительный голос. Всегда понимающий взгляд и никогда – осуждающий. Он невольно возвращается назад, в то время: до ссоры, до измены Даниэля, до дурацкой свадьбы и гребаных фотографий. Лусия стыдливо закрывает лицо руками и шутливо хнычет: – Ну прости-и… Он не может на нее злиться. Не умеет. – Это больше не важно, – медленно теряющим прежнюю оживленность голосом продолжает он. – Так свадьба… С кем? – нетерпеливо переспрашивает она, поджимая под себя одну ногу. – Его зовут Мин Юнги… И он… ну, он богатый парень… Чем-то похож на Намджуна. Только все-таки не такой занудный, но раздражает даже сильнее. Влюблен в свою работу и у него есть девушка. – Девушка? – с ужасом и недовольством переспрашивает Лусия. – А, еще он вроде как натурал, – ехидно продолжает он, замечая, что от собственной торопливой болтовни внутренняя льдина начинает подтаивать. Ее внимающий взгляд обволакивает со всех сторон, как теплый плед стуженой зимой. – Но если верить словам его симпатичного друга, то не совсем. Еще его девушка ему не совсем девушка, но она беременна. – Что за «Санта Барбара»? Это твой отец вынудил тебя ввязаться во все это? А Дэн? Этот засранец получил по заслугам? – Я вылил на него шампанское на одном приеме, – скептично отвечает он. – Если это можно считать отмщением. По крайней мере, мне полегчало. Пошел этот Хомес в жопу, вот что. – Звучит как тост, – многозначительно дергает бровями Лу. Чимин всеми фибрами души за. – Можешь добавить мне в кофе виски. Можно без кофе, – просит он. Тянется к рюкзаку, поставленному на пол у дивана. – Это не все, что я хотел рассказать. Лусия вскакивает с дивана, направляясь на кухню. Удивительно быстро возвращается с двумя стаканами совершенно неясно чего: намешала из родительского бара всего, чего могла – она ведь бывалый бармен. Та самая «вторая барменша – дура, идиотка, стерва и предательница», работающая врознь с привлекательным испанцем Пабло. Протягивает один ему, а он едва сдерживается, чтобы не выпить его залпом. Чтобы почувствовать обжигающий пищевод спирт, заглушающий все остальное. Ладно, он не сдерживается. Лусия смотрит на него еще сильнее округлившимися глазами, так и застывает с распахнутым ртом и непроизнесенными словами на устах, забывая, о чем хотела сказать. Чимин достает из рюкзака успевшую потрепаться фотографию, уже не бывшую идеально гладкой, и протягивает подруге. – Нашел ее, когда брал в сейфе у отца деньги, – сообщает он, не дожидаясь, пока она рассмотрит, что на изображении, и осознает. Ее глаза ожидаемо наполняются невольным ужасом, а ладонь прилипает к губам. Несколько мгновений светлые болотные зрачки неприкаянно бегают по фотографии, прежде чем она переводит взгляд на него. – Чимин… – растерянно выдыхает она, и любое размякающее облегчение вмиг затвердевает. Он видит в ее взгляде это метающееся желание что-то сказать, когда выдавить ни звука вообще невозможно, буквы не складываются в слова и не обретают смысл. – Прости, Лу, – спокойно, почти ровно говорит он. – Я не смогу с тобой уехать. Я должен во всем этом разобраться. Я хочу знать, почему… Я хочу знать, кто. И какого черта отец врал мне десять гребаных лет! Пронзительный и поразительно вскрывающий все закоулки души взгляд девушки скользит по нему, прежде чем она пододвигается вперед, ближе, и заключает его в свои объятия, пальцами зарываясь в волосы. Он чувствует, как ушедшая истерика грозится вернуться снова. Но только грозится. – Боже мой, Чимин… Это так… ужасно… Кто вообще мог такое сделать? – пораженно шепчет ее голос прямо на ухо. Она отстраняется, оказываясь прямо перед ним, а теплые пальцы обхватывают лицо. Ее глаза бегают из одного его зрачка в другой. Она так близко, что он может даже разглядеть мелкие и редкие веснушки у нее на лице. – Я знаю, моя мама умерла очень давно и, кажется, не должно быть разницы, как это случилось… – неуверенно говорит он. – Вроде бы, важен лишь сам факт, но… Он отрицательно качает головой, не находя слов. Но Лусия и без них прекрасно понимает. – Нет, есть разница. Это жестокое преднамеренное убийство. Кто-то желал причинить ей вред и отобрал ее жизнь. Твой отец знал все и скрыл под видом несчастного случая? Он согласно кивает головой, косясь на не выпитый подругой стакан, который она сразу же отставила на столик, получив в руки фотографию. Она замечает его немногозначительный взгляд и протягивает стакан. Лусия знает, когда не дать ему напиться в стельку, а когда не позволить мраку внутри укорениться. С этим стаканом он расправляется так же быстро и беспощадно, как и с его предшественником. – Он всегда так! – со злобой фыркая, отзывается он. – Ложь – его единственная защита. Помнишь, как я узнал о сносе старых домов, выделенных беженцам? Сколько людей осталось без средств к существованию и крыши над головой? И его грязная игра с Монтеко? А чего стоило несчастному маленькому городку разорение единственного местного производства? Он боялся, что я увижу его настоящее лицо! Боялся перестать быть для меня авторитетом, поэтому все скрывал. Я ведь не такой, как Намджун, – голос пропитан недовольной ехидной. – Не такой, как он сам. Его дела всегда с очень большой натяжкой, но можно было назвать законными, и главное, что они преступали – это человечность. Но это…– он опускает взгляд на фотографию в руках, которую она ему вернула. – Все его конкуренты были такими же бюрократическими ублюдками и сражались исключительно деньгами и долгоиграющей финансовой стратегией. А вот это, – он вскидывает руку с изображением, – доказывает, что он связался с настоящими преступниками. Возможно, он и сам один из них. – Может быть, – нерешительно начинает Лусия, – тебе нужно с ним поговорить? Чимин категорично и резко складывает руки на груди. Как все просто на словах! – Чтобы услышать что? – он требовательно вскидывает брови, судорожно разводя руками. – Чтобы услышать очередную ложь? В очередной раз «так надо, Чимин»? Или чтобы он поставил на эту тему табу и велел вести себя как примерный мальчик? Ты забываешь, что это мой отец, а мой отец не отвечает на неудобные вопросы. Я сам во всем разберусь. В крайнем случае, спрошу у Намджуна, – по губам пробегается нервная усмешка, – уж он-то знает, я уверен. Он всегда все знает. Руки снова безвольно опускаются, а импульс внезапной злости и жуткой раздраженности отпускает. Он тяжело выдыхает, чувствуя выбивающее из колеи смятение. Со своими проблемами он совсем забыл, зачем вообще сюда ехал. – А что случилось? С чего это ты вдруг решила уехать? С ее лица сходит удивление от резко смененной темы, и она усмехается, с пренебрежением отмахиваясь. – Бабуля Исабель окончательно сошла с ума. И родители отца не лучше. И мои тоже. И пока у нас летние каникулы, я решила сбежать отсюда куда-то очень далеко. Прости, что не могу остаться с тобой, – виновато говорит она. – Ничего, – оживая, отзывается он. Он бы не позволил ей остаться. Он видит, ей это нужно, и было бы слишком эгоистично просить ее остаться, чтобы решать его нескончаемые проблемы. – А пока я здесь – я вся твоя. Что ты собираешься делать? – Ну, – он неопределенно хмыкает, – для начала вернусь домой, к своему мужу, – на последних словах он лениво закатил глаза. – Ну, неужто он так ужасен? – любопытно взирает на него она внимательными глазами, подперев подбородок руками. – Да… Нет… Не знаю. Даже на ненавистной истории культуры он выдавал более внятные и содержательные ответы. Ему некогда было об этом задумываться. Он был занят сначала своими глупыми, но от этого не становящимися меньше и незначительней страданиями по Дэну, потом неожиданно свалившимся на голову звонком Лусии, затем все остальное из мыслей вытеснили фотографии. Ему некогда было думать о чем-то столь будничном, как муж, например. И когда чертов грубиян Мин стал для него будничным? Вдруг мысль чувствительным краем зацепилась за острое воспоминание, и глаза замерли на месте, проваливаясь в размышления и больше не наблюдая реальности. – У него был пистолет… Я нашел у него пистолет! Лу, боже, мой муж и, возможно, мой отец, блять, гангстеры! – Ну, – когда растерянность отходит, выдыхает она. – Мои бабушка и дедушка сумасшедшие сектанты. Как говорится, в семье не без… такого. Может, ты все-таки сбежишь со мной? – Не могу, – качает головой. Прямо перед носом пролетает жирная черная муха, сбивая и так шаткий карточный домик мыслей. – Погоди, сектанты? Возможно, стоит в полицию обратиться? – К сожалению, их секта называется «католицизм» и она легальна, – закатывает глаза Лусия, меняя затекшую ногу. Ее взгляд неприкаянно скользит по комнате, словно в поисках какого-то ответа, и она объявляет: – Я принесу еще выпить. Последующие несколько часов проходят в отчасти будничном, отчасти задушевном разговоре с поглощением алкоголя, что привычно упрощал до примитивного минимума что угодно. Только он не способен смыть с глаз кровавые картины. Мертвое лицо матери, которое он увидел впервые. Успокаивающий нескончаемый говор Лусии отвлекал от всего. Но… Его не оставляла смутная догадка, которую он так и не произнес вслух. Подозрение, ложкой дегтя закравшееся в бочку меда. Документы. Какие-то блядские документы вырвали ее из постели в эту роковую ночь. Что могло быть такого срочного, чтобы ехать в ужасную бурю в свой офис посреди гребаной ночи? Как будто бы она… знала? Предчувствовала. Ждала. Нет. Нет, если бы она знала, она бы заперла дом на все имеющиеся и неимеющиеся замки. Отец окружил бы ее всей охраной, какую вообще можно было нанять. Но что это вообще были за документы, яро требующие такой экстренности? Что если ее убили не из-за мести отцу, а из-за этих нескольких сраных бумажек? Ее офис с лабораторией сгорел, к слову. В ту же ночь, вроде как. Об этом писали в газетах: загорелся располагающийся рядом ресторан, явно пренебрегший исправностью проводки, взорвались газовые баллоны, и пожар переместился на здание офиса – даже нещадный дождь не спас. Доехала она до него или нет – для него это осталось загадкой. Но работа всей ее жизни пала прахом. Пеплом. Было ли это совпадением? Сколько вопросов и никаких чертовых ответов!